Безымянные

Никогда не пережидай выброс на открытом пространстве. Никогда не лезь туда, где видишь необъяснимое. Этому её учил, наверное, тот самый человек, который разъяснил ей психологию слепых собак. Или кто-то ещё, одинаково забытый и безликий. В любом случае, этот умник не сказал, что ей делать, если выбор встанет между тем и другим — здесь приходилось решать самой. Рыжая очень надеялась, что ей не придётся пожалеть о своём решении, когда начала резать тонкие путы, растянутые вокруг не до конца повешенного мужчины, оставленного умирать медленно и мучительно. Интуиция подсказывала ей: это человек. Нормальный или почти. Как выяснилось, все верёвки тянулись к нему, частично обездвиживая — когда они опадали на пол, обрезанные, он дёргался, стараясь устоять на ногах. Рыжая чертыхнулась, запутавшись, и повешенный хрипло проговорил: — Выключатель. Справа. Здесь есть свет. Свет действительно был. Она щёлкнула тумблером, старым, ещё советского образца, и на потолке зажглась тусклая разбитая лампочка. Частое явление в Зоне, бояться нечего. Откуда здесь электричество никто не знает, но оно, по крайней мере, безопасно. Рыжая проморгалась, пригляделась к висельнику. Обычное лицо, даже пока не посиневшее. А вот одежда не слишком обычная. Не долговец. Не свободовец. Не наймит. Рыжая задумалась, оценивая правильность собственной догадки. С рукава была срезана нашивка, но перед ней определённо был монолитовец. Один из тех, кто режет одиночек, как свиней, стреляет в любого попавшегося на пути иноверца и отмечает границы своих территорий отрезанными головами врагов. От ярости заскрипели зубы, глаза застила кровавая пелена. Нужно убить его… Убить. Хотелось срезать с него форму вместе с кожей, отрезать руки, которыми он казнил иноверцев, предварительно загнав иглы под ногти. Рыжая тряхнула головой. Откуда такая ненависть? Неправильно. Мешает мыслить трезво. Злость, кажется, была для Рыжей нормальным чувством. Но здесь… Что-то было не так. — Повезло тебе, — она перерезала верёвку, наблюдая, как монолитовец из последних сил старается выстоять на ногах. — Ещё немного, и ты бы умер. Где-то в глубине души она уже решила судьбу этого человека и предчувствовала будущие события с хищным предвкушением. Висельник с грохотом повалился на пол. Он застонал, повозился в пыли, согнулся. Она смотрела на него с интересом. Пока он не мог дать отпор, можно было и посмотреть. Сам его вид вызывал в ней иррациональную ненависть, глубокую, обжигающую. И сквозь эту ненависть пробивался затаённый страх. И даже лёгкая жалость. Почему жалость? Раненый, беззащитный. Заранее ею приговорённый – если не сможет напасть. От такого коктейля эмоций она невольно возбудилась. Подумала: «какого чёрта?! Нашла время.» Но какая-то злая заноза, засевшая внутри, гноилась и нарывала, мешая думать рационально. Рыжая стащила с него петлю, на которой он висел, размотала и закинула толстую верёвку в карман — на всякий случай. Теперь на монолитовце осталась ещё одна петля, связывающая руки сзади и протянутая к шее. Эту она снимать не стала. Она отошла за его спину, щёлкнула предохранителем. — Где твои? Давно ушли? — спросила она пока ещё вежливо. Первый вопрос всегда следует задавать так, словно это обычный разговор — этому Рыжую учил… Неважно, кто. Ни лица, ни голоса она в любом случае не помнила. — Мои? — сектант либо был в шоке, либо строил из себя полного идиота. Ни то, ни другое её не устраивало. — Монолитовцы где? — Рыжая с размаху пнула его по ногам. — Сейчас ты разомнёшь ноги и поползёшь отсюда к чёртовой матери, выбросу навстречу. Или ты расскажешь мне, где твои собратья, чем вооружены и когда должны были вернуться. Есть ещё вариант — могу пристрелить тебя на месте, чтобы не мучился. Я дам тебе время подумать. — Не братья они мне, — отозвался сектант, и тут же зашёлся в приступе кашля. Рыжая направилась к дверному проёму, заперла дверь. Неудавшийся мертвец шевелился где-то позади, но попыток приблизиться и напасть не предпринимал. Она инстинктивно слушала, куда он движется. Назад? Но почему? Обернувшись, она обнаружила его в углу, прячущимся за ржавой кучей металла — кажется, эта штуковина раньше была насосной станцией. Почему он прячется? Это странно. Монолитовцы – звери, не знающие жалости ни к иноверцам, ни к самим себе. Они никогда не сдаются в плен. Рыжая склонилась над ним, и он вжал голову в плечи, ожидая удара. Она подумала: «Неужели он такой слабый? Что с ним? Обманный манёвр?» Его беспомощность, пусть и мнимая, заводила. Было в этом что-то чертовски приятное: сломленный сектант, неспособный сопротивляться, неспособный даже посмотреть в глаза врагу. Словно воплощенный страх, поставленный на колени. — Пока не буду тебя допрашивать, — сказала она. — Нет времени. Расскажи мне всё, что знаешь. Кто устроил с тобой этот цирк? Его надо опасаться? — Я мало что помню. Это не братья, — вновь хрипло закашлялся, — меня повесили. Не братья… Они мне больше. Они мертвы. Я сам по себе теперь. — А кто тогда? — Она насторожилась. — Люди. Странные. Не помню их лиц. Кажется, лиц у них вообще не было… — Он распрямился, стараясь сосредоточиться. Рыжую в этот момент кольнула опрометчивая мысль — ударить, пока не ждёт. Вместо этого она рассмотрела его поближе. Симпатичный парень, молодой ещё совсем. Сколько Ему? Двадцать или двадцать пять, не старше. Светлые волосы, большие зелёные глаза. Не то, чтобы киношный красавец, но явно не должен был иметь проблем с личной жизнью. В «Монолите» уж точно — если верить слухам о порядках в группировке. Как говорится, трэш, угар и содомия. Содомия – в прямом смысле этого слова. Интересно, сколько раз его облагодетельствовали старшие по званию? Судя по затравленному выражению лица, не меньше десятка. — Как давно они ушли? — Не могу сказать точно, — он посмотрел сквозь неё. — По ощущениям, я здесь уже давно. Минимум сутки. Может, и больше. — За сутки ты бы уже умер. — Наверное. Но ощущалось это именно так. Я даже обрадовался, когда увидел тебя с пистолетом этим. Подумал, что всё закончится, — он невесело рассмеялся. — Значит, ты выбрал смерть? — Нет, — он резко вдохнул, будто его ледяной водой окатили. — Я жить хочу, — и тихо добавил, — Пожалуйста. — Ладно, — она обернулась к люку, — сейчас полезем вниз. Ты первый, спорить даже не пытайся, не согласишься — пристрелю и скину тело вниз. Если там кто-то есть — тебе не повезло. Давай познакомимся, что ли, напоследок. Я — Рыжая. А ты? — Лишний, — абсолютно серьёзно ответил он. — У вас у всех имена такие? — она криво улыбнулась. — Не у всех, — сектант выдавил из себя ответную улыбку, не менее нелепую. — Это просто юмор. Я попал к ним в плен. И первыми моими словами, когда мне предложили вступить в «Монолит» добровольно, были: «Я здесь лишний. Убейте меня.» Но, конечно же, они не дали мне умереть. А старого имени я не помню, уж извини. — Бред какой-то, — ёмко выразилась Рыжая, с трудом сдвигая чугунную крышку. — Хотя, дело твоё. Спускайся, Лишний. Я в тебя верю. Здесь даже лестница есть. Удобнее будет падать. *** Мутантов в подвале не оказалось. Зато нашёлся ещё один работающий выключатель, а под поскрипывающей половицей — несколько банок тушёнки и ТТ с коробкой патронов. Рыжая зарядила пистолет – резервное оружие никогда не помешает. Сунула в карман плаща. Туда же сунула свою флягу со спиртом – можно плеснуть противнику в глаза. Затем спросила: — Твой схрон? — Нет, — еле слышно ответил Лишний. — Не мой. Слушай, у тебя есть вода? У меня в горле пересохло. — Ну, если тебя устроит вода из Янтаря… — Да хоть из пруда-охладителя, — парень окинул её недоверчивым взглядом и жадно припал к протянутой к нему бутылке. — Может, развяжешь мне руки? Рыжая усмехнулась: — Чтобы ты меня изнасиловал и убил? Она пнула его по животу, легонько и сквозь бронижилет, но он вдруг взвыл, дёрнулся и, пытаясь увернуться, перевалился на спину. Рыжая переступила через него и тут же придавила его к полу, сев ему на грудь – лицом к его ногам. Он сдавленно рыкнул — то ли от боли, то ли от возмущения. — Не дёргайся, — попросила она, выуживая из карманов второй моток верёвки и поспешно связывая его ноги чуть выше коленей. — Я всё ещё могу тебя пристрелить.Нигде не давит? — Иди нахер, — выплюнул монолитовец в ответ. — Обязательно! — её только раззадорила его злость. — Но позже. А сейчас лучше ответь мне честно, не давят ли тебе узлы. Не хотелось бы, чтобы у тебя ноги отнялись. Или чтобы ты инсульт словил от передавливания сосудов шеи. Ты же не хочешь умереть раньше времени? Лишний притих — кажется, и правда задумался. А затем попросил: — Ослабь узлы на запястьях. У меня руки немеют. Рыжая встала, потянула его за локоть, переворачивая на бок. Повозилась с верёвкой, ослабила узлы. Дёрнула за удавку на шее, придушивая. — Ты чего? — Он ощутимо напрягся. — Ничего, - шепнула она, и присев на колени, принялась его душить. Для этого не нужна была особая мотивация. Просто это было приятно. Остро и приятно. Пытать монолитовца – всё равно, что пытать саму смерть. Их боялись все – долговцы, свободовцы, одиночки, наймиты. И теперь она, наверное… Не боялась? Он хрипел и кашлял, хватал ртом воздух, когда она ослабляла удавку, и даже пару раз просил остановиться. Но она не могла остановиться. Эта форма, его чёртова форма, утопить бы её в кислоте вместе с ним самим, кинуть бы в «Жарку», разметать «Гравиконцентратом» на куски. И, как ни странно, эта форма была очень чистой. От неё пахло мылом и стиральным порошком. Это раздражало ещё сильнее – где он тут колодец нашёл? Рыжая вскочила на ноги. Рыкнула: — На спину давай. Иначе убью. Он неловко перекатился на спину, открыл рот, ловя драгоценный воздух. Рыжая оседлала его бёдра и спешно принялась за застёжки на бронежилете. Лишний воззрился на неё с хмурым недоумением. — Какого чёрта ты творишь? — Хочу посмотреть, что у тебя за раны там, под одеждой. Я сразу заметила, как ты реагируешь на удары. Может, чем помочь смогу… — Поможешь, если пойдёшь нахер, — огрызнулся он. Рыжая вздохнула: — Уговорил. Сейчас пойду. Вынула из кармана «ТТ», положила рядом. Напомнила: «Убью». И подвинулась, расстегивая его ремень. В глазах монолитовца мелькнуло удивление, медленно сменяющееся неприязнью. Он молча смотрел, как она расправляется с пряжкой, стаскивает с него брюки. Лишь когда она оттянула резинку трусов, заёрзал, пытаясь освободиться, отползти подальше. — Руки убери! Видимо, он хотел, чтобы это прозвучало угрожающе, но получилось негромко, почти безэмоционально. Рыжая только улыбнулась. Вместо ответа она просто напомнила: «Убью», и огладила его член. Красивый, среднего размера. Природа его не обидела. Всё-таки, каким же этот монолитовец был чистым. И это было хорошо. Можно с ним переспать. Трахнуть монолитовца – всё равно, что трахнуть саму смерть. Смерть была ослабленной, несчастной. Так было даже лучше. А у него стояло колом. Видимо, от страха – реакция на стресс. Или, может, ему нравится бояться? Отцы-командиры научили? Рыжая вновь нагнулась к бронежилету, расстегнула застёжки, перекинула переднюю часть жилета через голову Лишнего. Затем расстегнула и китель. И негромко присвистнула. «Монолит, мать его за ногу. А слухи-то не врут», — подумалось ей. По кубикам скульптурно вычерченного пресса были обильно разлиты ожоговые волдыри, крупные и уже загноившиеся — наверняка от трения об одежду. А под ними угадывалась паутина глубоких, рваных шрамов, тоже вполне свежих, ещё розоватых. Нетронутой кожи почти не было – ниже шеи весь монолитовец был – один сплошной шрам. — Не переживай. - Ничего особенного я с тобой не сделаю, — прошептала она, и коснулась упругой плоти. Лишний отвернулся в сторону и зажмурился. Смешной. Она привстала, выдернула одну ногу из штанины, и осторожно, чтобы не причинять себе ненужной боли, села на его член. Сходу задала темп, и это было так, как нужно, резко и быстро. Одноразовая связь, ничего больше. Лишний, оскалившись, смотрел в стену пустыми глазами, весь напряжённый, словно его без наркоза резали. Рыжей вдруг показалось, что она чувствует всё, что происходило в голове этого парня — его надломленность, усталость — будто Монолит забрал у него бОльшую часть личности, и теперь в нём оставалось совсем мало сил. У него не было возможности принимать решения, не было воли к сопротивлению. Но он боялся за собственную жизнь — кажется, действительно верил, что Рыжая сможет его убить. Она и сама верила: убьёт. Может, чуть позже. Но убить его придётся непременно. Эта мысль дарила ей ощущение власти. Эта мысль была, как нож в руке: удобная рукоять, гладкое лезвие, неумолимая сила. Лишний же был безоружен — он растерялся с самого начала и даже не стал сопротивляться. А ещё она чувствовала его отчаяние и жажду — он хотел то ли вырваться, то ли быть помилованным, то ли всего вместе. От этого ей самой стало горячо и больно где-то в глубине души. Но, в то же время её страшно бесило, что он на неё не смотрит – бесило до отчаянного зуда в руках – хотелось его ударить. Теперь она двигалась более плавно, растягивая удовольствие, не давая всё остановить раньше времени. Она смотрела на его лицо – широко открытые глаза, влажные от слёз, пустые. Неужели ему и правда настолько неприятно? Но Лишний понемногу расслаблялся, жёсткие мышцы под её ногами становились податливее. В какой-то момент он рванулся в неё, кажется, желая причинить боль хотя бы так. Но в лицо ей так и не посмотрел. Тогда она вздохнула, вынула из кармана флягу, откупорила её и перевернула. Лишний раскрыл глаза ещё шире, сдавленно вскрикнул – спирт обжёг его раны огненной болью – как Рыжая и хотела. Он дёрнулся под ней, глотнул воздух, и ей это понравилось настолько, что… Она сама не заметила, как её пронзило сладкой судорогой, как она вытянулась в струну и беззвучно вскрикнула. А под ней застонал и дёрнулся Лишний. Кончил от боли? Неплохо. Даже хорошо. Он вдруг робко поднял на неё взгляд и потянулся за поцелуем, натягивая свою удавку. Рыжая склонилась над ним и поцеловала в ответ. С непонятной для себя нежностью и, почему-то, жалостью. Скоро она превратит его тело в груду мяса, в лужу вышибленных пулей мозгов. И тогда она, наконец, срежет с него и сожжёт эту чёртову униформу. Зачем? Она и сама не знала. *** Радиационный фон быстро упал до нормы, после выброса пошёл прохладный мелкий дождь, и всю долгую дорогу от заброшенной деревни до окраин Припяти Рыжая прошла в полупрозрачной дымке. Поначалу туман казался ей подозрительным, но, продвинувшись на километр, она окончательно убедилась — обычный, погодный туман, вовсе не аномальный. Сквозь белую пелену идти приходилось медленно, полагаясь в основном на детектор и чутьё: различать аномалии было сложнее, а болты, брошенные дальше, чем на метр-полтора уже не давали такой достоверной информации, поскольку было трудно разглядеть траекторию падения. Убить беглеца-монолитовца она так и не смогла. Точнее, не захотела. Во время выброса его накрыло так, будто он сидел на открытой местности и стремительно сходил с ума, ловя одному ему понятные видения. Он то бился головой о стену, кричал и порывался уползти из подвала, то натягивал верёвку на своей шее и придушивал себя до потери сознания — в общем, и сам демонстрировал огромное желание отправиться на тот свет. Рыжей это не понравилось. Подловив его в момент относительного покоя, она просто закатала его в пыльное тряпьё, найденное в углу подвала, и обмотала верёвкой ещё и снаружи. Петлю на шее пришлось перерезать. Сначала она решила убить его, когда он придёт в сознание — оставить его связанным в подвале или прикончить «спящим» было бы совершенно неинтересно. Но когда он не очнулся и после выброса, Рыжая просто развязала его и ушла, оставив ему напоследок оружие из схрона и пару банок тушёнки — на первое время. Если он захочет отомстить ей, пусть приходит. В здравом уме и трезвой памяти. Когда-нибудь, позже, если вообще выживет и сможет её найти. Сейчас ему вряд ли будет до того — у него толком нет ни оружия, ни еды. *** Зверьё притихло после выброса, и пугающая тишина заставляла её быть бдительной вдвойне: казалось, что в такой тишине может прятаться что-то поистине зловещее, новое. Рыжая испытала чувство, похоже на облегчение, когда, привалившись к стволу дерева и поджигая сигарету, она услышала из зарослей ворчание и скрипучее «стреля-яй!». — Чего тебе? — громко спросила она, пытаясь точнее определить источник звука. — Чего тебе? — отозвалась псевдоплоть. Кажется, она была одна, или другие пока молчали. — Тваюмат! Рыжая улыбнулась: — Не ругайся, мяско. И выстрелила на звук. С воплями, напоминающими поросячий визг на низких частотах, мутант затрещал ветками, прорываясь, и снова заорал: — Тваюмааат! Стреляй! На Рыжую напало нездоровое веселье — то ли от уместности мутантовых высказываний, то ли от просыпающегося охотничьего азарта, и она пальнула в скотину ещё раз, прячась за деревом. Псевдоплоть не заставила себя ждать: вылезла на поляну, пронеслась по ней полукругом, уворачиваясь от пуль. Рыжая попала в переднюю клешню мутанта, и плоть притормозила, подволакивая раненную конечность. — Ну всё, скотинка, — Рыжая пальнула ещё раз, по другой клешне, уже предвкушая возможность отрезать от мутанта кусок мяса и поужинать по-человечески, сберегая тушёнку на будущее. В торс старалась не попадать: не хватало ещё испортить еду. На другой стороне поляны раздался треск веток. Псевдоплоть развернулась на звук, помешкала секунду, стараясь устоять на оставшихся лапах. И принялась ползти с удвоенной скоростью, уже не обращая внимания на ранения. Рыжая спряталась за широкий ствол дерева, затаилась. На поляну рвалось нечто громадное. «Господи, хоть бы это был просто олень!», — подумала она. Но источник звука приближался, не показываясь, и это значило одно: ситуация менялась в худшую сторону. Сегодня явно кто-то умрёт, и лучше бы это была мутировавшая свинья, чем… Звук притих. В воздухе что-то мелькнуло, вырисовывая очертания. Потом ещё раз, и ещё — картинка стоящих стеной деревьев словно подёрнулась цветной рябью. Рыжая расслышала хриплое дыхание. Наконец, кровосос материализовался посреди поляны — бледный и ссутуленный, с чрезмерно длинными для своего вида передними конечностями, волочащимися по земле, он замер в двадцати шагах и повёл ротовыми присосками, принюхиваясь. Тварь смотрела в её сторону, Рыжей это было ясно. Она медленно вышагнула из укрытия, показывая мутанту оружие. — Я тебя пристрелю, — тихо сказала она, больше для собственного успокоения. — Как минимум, всажу десяток пуль. Жри плоть и иди отсюда. Мутант склонил голову, разглядывая вероятную добычу, но нападать не спешил. Смотрел вперёд красно-жёлтыми глазами, будто бы даже насупившись. Или так казалось из-за массивных надбровных дуг. Рыжая приложила приклад калаша к плечу, нацелилась в свисающие с челюсти кровососа присоски-щупальца. В голову лезли странные образы-ощущения, бессловесные, но яркие: голод, память о вкусе крови, манящее тепло чужих тел. Любопытство к другому существу, которое определённо не являлось едой, хотя со стороны выглядело как еда. Существо было мелким и хрупким, но скрывало в себе неясную опасность. Мутант будто бы спрашивал у него разрешения на то, чтобы забрать чужую добычу — раненную псевдоплоть. Она тряхнула головой, опустила глаза. Догадалась: кровосос попался с пси-способностями. Версия отчасти бредовая, но вполне вероятная: ей вспомнилась теория о том, что каждая тварь в Зоне в той или иной степени умеет усыплять человеческий разум. Кровосос не двигался, и она решила действовать наудачу: отправила в ответ мысленный импульс: можешь взять добычу, она твоя. На всякий случай повторила словами: — Ну давай, бери еду и уходи. Я тебя не трону, и ты меня не трогай. Разойдёмся подобру-поздорову. Кровосос пошевелился, видимо, услышав, что ему хотели сказать, и вновь растаял в воздухе. Зашуршала трава, раздался предсмертный рёв псевдоплоти, постепенно затихающий. Только тогда Рыжая выдохнула и опустила автомат.