Безымянные

Тёплый и ветреный, пришёл последний месяц лета. Переполненное дремотным жаром, до позднего вечера висело на небосводе одинокое — без единого облачка — желтопузое солнце и щедро прогревало своими круглыми боками каждый метр земли. Лишь только по ночам сквозило со стороны реки Припять сырым насморочным холодком, и в подзвёздной тишине зловеще ухали поселившиеся в прибрежной рощице совы. У той рощицы когда-то стояла деревня Варовичи, состоящая из тридцати восьми домов. Теперь же, через тринадцать лет после второго взрыва, обтёсанная ветрами и аномалиями, не единожды обнесённая мародёрами, пережившая с добрый десяток бандитских перестрелок и одну — последнюю — бойню во славу Монолита, она приветствовала всех живых непролазными дебрями зарослей и досадливо, словно из последних сил щерилась на людей пустыми провалами окон, наводя липкую приставучую жуть. Рыжая встретила август счастливой. Своё тихое счастье она прятала в глубине сердца, оберегала, боясь показать миру и делила только с одним человеком, никому другому не отдавая. Вечный вернулся от Болотного Доктора через неделю, но прежним так и не стал. Его взгляд помертвел — глаза словно тучами затуманились, присыпались пылью. Он изредка говорил с Рыжей тихим и сорванным, словно простуженным голосом — и слов для неё находил так мало, будто все их растерял в монолитовском плену, и теперь ему нечего было больше сказать. Вот и в тот день, когда Рыжая пришла за ним к Болотному Доктору, особо ни на что не надеясь, и, запинаясь, пряча мокрые глаза, попросила прощения, Юра только рукой махнул и кивнул ей на дверь. Не прогнал — позвал за собой. И Рыжая пошла. Разве она могла отказаться? Четыре дня они бродили по Зоне, останавливаясь на ночлег где придётся, и Рыжая заново училась понимать Юру — как дикого зверя, без слов. На привалах он целовал её своими огрубевшими, обветренными губами, прижимал к себе крепко, смыкая объятия и подолгу не отпускал, замирая и тихо дыша ей в макушку. По ночам ласкал её порывисто, с таким отчаянием и яростью, будто в последний раз, будто хотел отыграться за все недели, в которые её не видел, наверстать упущенное. А порой замирал и смотрел на неё странно, печально, будто сомневался — не снится ли ему? Только одно в нём не изменилось: изредка обращаясь к Рыжей, он всё так же он звал её на разные лады «котёночком», «зайкой», «своей радостью» и прочими прозвищами, малознакомыми ей в прошлой разнузданной и пустой жизни. На пятый день они набрели на деревню Варовичи и, не сговариваясь, выбрали себе дом. Единственный дом с уцелевшими окнами, с огромной печью и тремя просторными комнатами, в одной из которых сохранилась поеденная ржавчиной металлическая кровать с панцирной сеткой. И к вечеру, испытав эту кровать на прочность, лёжа на ней в просторном двойном спальнике, украденном из чьего-то схрона, они впервые поговорили о произошедшем. — Солнышко, — сказал Вечный и, обводя пальцем линию её подбородка, мягко повернул её лицо к себе. — Ты правда уничтожила Монолит? — Да, — Кивнула ему Рыжая. В её душе, переполненной сонной, ленивой негой, шевельнулась робкая гордость за содеянное. Монолит так больше и не появился в Зоне, не выполз из иных измерений, не воскрес. От него не осталось даже намёка — только память Зоны, да и та — какая-то приглушённая, бесцветная, словно Зона желала забыть всё плохое. — Как же ты выжила? — Вечный посмотрел сквозь неё, — Зона бы тебе не простила… — Зона хотела его уничтожить. Она для этого и отдала тебя ему, чтобы послать меня за тобой. А воскресил меня Рэд — был у него один артефакт... — Так, — Вечный сосредоточил на ней пасмурный взгляд своих зелёных глаз, — А Рэда почему размотало? — Как это «размотало»? — Рыжая нахмурилась. Она и не думала, что Вечный может знать больше неё. — Вроде как расщепило на атомы, — После недолгой паузы ответил Вечный. Пожал плечами, видимо, не зная, как такое объяснить. —Так уже было однажды. Когда он пытался меня убить. — Было, значит, — Рыжая отвернулась, скрывая досаду, — Только вот теперь Зона не соберёт его обратно. — Сам соберётся, — Спокойно, как будто это само собой разумелось, возразил Вечный, — Дай ему время. — Время... — Рыжая задумалась. — Сколько времени? Он где-то рядом, но я не знаю, где, — Она покачала головой, призналась, — Боюсь за него. — Не бойся, маленькая. — Вечный прижал её к себе. — Он вернётся. Скажи, там, в Саркофаге, был аномальный взрыв? Какая-то энергия высвободилась? — Откуда ты знаешь? — Рыжая удивилась вновь, — Ты же был без сознания? — Рэд его предсказал. Лет десять назад ещё. И он предсказал, что от него пострадает. Пострадает, но выживет. «Выживет», — повторила себе Рыжая, и больше не сомневалась в этом.  В тот день она поверила, что чудеса всё-таки бывают. Что иногда можно выиграть свою войну без чудовищных потерь — если твои союзники достаточно сильны. С этой мыслью она продолжила жить — и от этой мысли жить ей стало чуть теплей. Август катился к осени, овеянный запахами полыни и шелестящий пережжённой травой соломенных полей, и от этой травы обильно тёк горьковатый медовый запах. Пронося этот запах по Зоне, ветер теребил иссушенные листья, и те отзывались тихим мелодичным шёпотом. Порой, среди дня, поднимался ветер, нагонял мелкие оборванные тучи, и тогда небесная синь прорывалась короткими, но бурными ливнями. А после — от напоённой влагой почвы ненадолго поднимался запах сырой земли, пока земля эта вновь не пересыхала. От этого запаха у Рыжей щемило сердце и просыпалась потревоженная память. Тогда Рыжая кивала самой себе — ну, было и было. И шла по своим делам, думала о настоящем и будущем, уходя от своей боли всё дальше, оставляя прошлое в прошлом. День за днём она обустраивала их с Вечным новый дом — разгребала мусор, выкидывала старые полусгнившие вещи из кладовки, дёргала сорняки на участке, отмывала всё от пыли. Смогла даже раздобыть краску у одного из торговцев и покрасить стены. Во всей этой суете она находила время и на другое. Она часто навещала аномальную деревню — жилище Рэда и следила, чтобы его престарелые мутанты не погибли от какой-нибудь ерунды. И, конечно же, она пыталась разобраться в его записях. Понять, что произошло — почему Зона допустила уничтожение своей разумной части, почему она оставила Нож им с Рэдом, несмотря на очевидную опасность для себя. Записи были слишком сложными, и в переплетении формул, теорий и терминов она нашла мало понятного, но всё же, на что-то её знаний хватило. Едва читаемым подчерком Рэд много раз оставлял на полях одно и то же: «Парадокс Ферми». Местами, рядом с этими словами, встречалось разное: «Действительно только для цивилизаций? Бритва Оккама. Эволюция отбраковывает атавизмы, всё живое отбрасывает лишние части. Всё стремится к балансу через упрощение. Но как упростить энергию?» Рыжая уже поняла, как. Похожие заметки встречались в каждой его тетради, что лежали в ящиках стола в его доме. А рядом, всё чаще повторялось «Взрыв. Раскол тонкой материи. Вывод энергии во внешний контур». «Возможно», — осмысляла всё это Рыжая, — «Зона накопила в себе слишком много потенциала, слишком много энергии, и эта энергия высвободилась взрывом, когда Рэд уничтожил разумную часть Зоны. Возможно, так и должно было случиться, и разумная часть изначально подлежала уничтожению. Возможно, однажды всё это это вновь повторится, как повторяются Выбросы — всё здесь циклично, всё замкнуто на себе, всё повторяется».   Рыжая часто говорила об этом с Болотным Доктором, и он слушал её, не подтверждая и не опровергая сказанного. Он вообще заставлял её много говорить после того, как Рыжая вновь попросила его о помощи. «Единственный метод, кроме прямого вмешательства в сознание», — Сказал тогда он, — «Это — говорить. Находить новые контексты и новые смыслы. Вспоминать». И Рыжая вспоминала. Раз за разом вспоминала произошедшее, и со временем, спустя множество трудных часов, она стала замечать — весь пережитый ад теряет краски, и всё, что от него остаётся — это знание: она победила. А пока она разбиралась с домом, Зоной и собой, Вечный стал всё чаще уходить в Припять. Там, в городе, загрязнённом радиацией после недавнего взрыва, продолжалась зачистка, начавшаяся ещё в июле — после уничтожения Монолита. «Долг» и «Свобода», военные и наёмники — все шли туда, стремясь урвать себе кусок новой территории, которую уже не могли удержать лишённые своего бога сектанты. И сектантов этих уничтожали беспощадно — выцеливали снайперским огнём, окружали и взрывали вместе с домами, загоняли в аномалии. Та часть Зоны превратилась в полигон затяжной войны — все против всех, и даже бывшие сектанты, по слухам, убивали друг друга самыми варварскими способами. Слухи не удивляли — Рыжая уже видела, что творится в сознании монолитовца, потерявшего командира, и понимала — без Старших их всех ждёт своего рода психоз. Она не спрашивала у Вечного, зачем он туда идёт. Она и так всё понимала. Думала — пока она говорит с Болотным Доктором, Юра решает всё делом. Добивает врагов. Мужчины в принципе не любят слов — их можно понять. Может быть, ей самой было бы легче мстить, а не вести бесконечные разговоры, вот только после всего пережитого убивать она больше не хотела. Не хотела совсем — категорически, до тошноты.   Лишь одним сентябрьским утром Вечный смог остановиться — и не пойти туда, где полыхает пламя войны. Но хватило его ненадолго. В то утро Рыжая забрала у торговца заказанную из-за Периметра побелку и стала белить потолок. Под её ногами старая стремянка ходила ходуном, и Рыжей было немного страшно — вот сверзится она на пол, сломает шею, и будет полчаса валяться на полу, как идиотка. Кто знает, как Юра на это отреагирует? Что он почувствует, как себя поведёт? Просить его о помощи не хотелось — со вчерашнего вечера он опять был на взводе, плохо спал, то и дело бегал курить и листал заметки в принесённом из Припяти чужом ПДА, отслеживая, как военные перестреливаются с долговцами. Потому Рыжая взялась за дело сама — так было спокойнее. Она провела кистью первую линию — широкую, насколько хватило размаха рук. На лицо шлёпнулись шероховатые капельки, на секунду залепили мутью глаза. Рыжая непроизвольно моргнула и тут же на себя разозлилась — только хуже себе сделала; вся грязь с неё и так стечёт, как обычно, вот только теперь это будет дольше: забилась под веки. Совсем рядом застучали шаги, тихие, на грани слышимости — походка охотника. Повеяло молчаливой яростью, тяжёлой, горькой. — Стой, Юр, — окликнула Рыжая. — Подожди. — Не ходи за мной, — ответил чужой голос, едва знакомый, и от него дрогнули колени. Голос низкий, гортанный. Так рычат звери, когда предупреждают: не подходи. Так рокочет далёкий гром, предвещая грозу. — Почему? Сквозь белёсую муть было не разглядеть его лица, только силуэт: настороженный, чуть сгорбленный, напряжённый. Вечный стоял к ней боком, смотрел в сторону двери, и ждал. Ждал, когда она отстанет. Знал: при желании она может его остановить, даже не прикасаясь. И это было больно — знать, что он знает, что подозревает её в том, чего она больше никогда не сделает. Она больше не отдаст ему ни единого ментального приказа, и, если бы Вечный спросил её, она бы поклялась, хоть на крови, хоть на собственном вскрытом горле, что больше никогда. Но что толку клясться, если всё уже сделано — однажды это уже произошло, и никакая сила не может повернуть время вспять. И он не спросит. И она не ответит. И каждый раз, когда она пыталась, скрепя сердце, начать обстоятельный разговор на эту тему, занозистые слова застревали в горле, прилипали к нёбу и вязли в зубах, так и не срываясь с губ. Рыжей всегда было трудно говорить о чувствах. Труднее всего — о доверии. Она наощупь спустилась, стараясь не упасть. Кто знает, как поступит Вечный, если она потеряет сознание, но не умрёт? Этот новый, незнакомый ей Вечный — тот, кто так часто скрипит зубами во сне, кто, просыпаясь, смотрит в стену невидящим, полным неизбывной ярости взглядом. Тот, кто уже одиннадцать раз, ни слова не говоря, уходил в Припять и возвращался оттуда другим: умиротворённым, весёлым, похожим на прежнего себя. Вечный молчал. Рыжая подошла к нему, проморгалась, вглядываясь в лицо. Он отвёл взгляд. — Я знаю, — сцепив руки в замок, начала Рыжая. — Знаю, что они это заслужили. Ты во всём прав. Вечный повернулся к ней, растерянный, удивлённый, и Рыжая продолжила: — Я каждый день жалею, что не могу уничтожить Монолит ещё раз. Что не могу заставить эту тварь мучиться. Что не могу… Хоть толику нашей боли ему передать. Вечный нахмурился. По его лицу рябью прошла судорога напряжения, исказила черты. — Но знаешь, что я ещё знаю, Юр? Это всё бесполезно. Мы не можем ничего изменить. Всё уже случилось. Мы можем только… Она ощутила, как сводит горло от немого крика, но она должна была говорить. Должна была сказать то, что стало для неё итогом всего пережитого ада. То, что отпечаталось в ней жгучей болью, прижигая и спаивая воедино все её разбитые на части воспоминания, что вросло в неё и укрепилось после того, как однажды она поняла. Может, и Юра поймёт? Сможет ли он понять? Конечно, он сможет. Рыжая знала — они похожи. В отличие от всех других мужчин, она понимала его. Понимала, оказалось, не как дикого зверя, а как саму себя. И знала, что все её сомнения в нём — пустые, порождённые прошлым опытом и принесённые в её жизнь прошлыми, уже забытыми мужчинами. С самой первой встречи с Вечным она в каждом жесте его, в каждом слове, в каждом порыве чувств находила неуловимую схожесть и оттого когда-то доверилась ему так легко. И теперь ей оставалось только одно — отбросить эти сомнения, поверить себе и довериться ему вновь. Превозмогая ощущение нелепости, незаконченности и своё извечное косноязычие, она продолжила: — Мы можем только простить себя за то, что оказались слабей. За то, что не смогли защитить себя. Понимаешь, мы… То, что они сделали с нами, не делает нас хуже. Не делает нас какими-то уродами или слабаками… Просто вот так бывает в жизни, что ты проигрываешь. А потом смотришь назад, ищешь, что бы ты мог изменить, как бы ты мог извернуться, чтобы этого не случилось — а менять-то и нечего. Потому что это не от тебя зависело. А значит... Это ты и не проиграл вовсе — это просто произошло. Понимаешь, Юр? — Солнышко… Вечный изменился в лице. В его взгляде, наполненном неизбывной болью, невыразимой ненавистью, вдруг проявилась усталость и задумчивая грусть. — Солнышко, я не знаю, что тебе сказать. — Поговори со мной, — Попросила Рыжая. — О чём угодно. Я всё пойму. Вечный кивнул, оглядел комнату, как будто видел её впервые. — Пойдём покурим, — Предложил он долгие секунды спустя. Они вышли на крыльцо, сели рядом. Вечный прикурил две сигареты и протянул одну Рыжей. Она вдохнула горький дым. Косые лучи солнца спадали ей на руки, на плешивый участок земли перед домом, где она скосила сорняки гравиконцентратом, на полумёртвое вишнёвое дерево, на котором висели редкие и кислые ягоды. Вечный долго молчал, втянув голову в плечи, смотрел вниз, на иссушенную солнцем землю. А затем сказал: — Они меня не насиловали. Рыжая замерла, не до конца затянувшись дымом. Она не знала, что сказать. — Почему? — Спросил Вечный? — Почему они меня не насиловали? Рыжая задумалась. Странный, неуместный вопрос, но на него нужно было найти ответ. Если Вечный спрашивает — значит, он спрашивает не просто так. — Наверное, потому что ты — не монолитовец. Ну и не женщина, конечно… Просто ритуалы с тобой были другие. — Знаешь… — Вечный не смотрел на Рыжую. Он смотрел вдаль, в солнечное утро, в сторону Припяти — туда, где возвышались останки обрушенного «Саркофага». — Я ведь их попросил этого не делать. В самом начале. И они не стали… — Его голос сделался отстранённым, тихим, будто далёкое эхо. — И пока я там висел на проволоке, я всё думал. Получается, я хоть на что-то могу повлиять? Может, я и о чём другом могу их попросить? Вечный стряхнул пепел в сторону и договорил: — Я не просил, конечно. Больше не о чём не просил. Даже остановиться. Но иногда мне казалось — а вдруг я могу что-то решать? Он горько усмехнулся, откинулся, опираясь на стену дома и обнял Рыжую за талию. — Теперь-то уж точно можешь, — Ответила Рыжая. — А если тебе кто-то помешает, я ему живо вправлю мозги. Вечный кивнул и взглянул на неё с благодарностью. — Вот ещё что, коть, — Сказал он. — Мне снилось, что Рэд вернётся, но больше не будет палачом. Как будто он обрёл собственную волю. Заслужил тем, что сделал с Зоной. Бред, конечно… — Не бред, — Улыбнулась Рыжая. — Я тоже так думаю. Теперь он — сам по себе. Она вздохнула. Надо было признаться. Сколько можно тянуть? Молчание равно лжи. А лгать Вечному она бы не хотела никогда. Она зажмурилась, вцепилась ногтями в собственное колено и произнесла: — Ты прости меня. Прости, пожалуйста. Пока я думала, что ты за Периметром, я спала с Рэдом. Я… Очень жалею. И больше всего жалею, что у меня к нему чувства. Как и к тебе. Вечный пожал плечами. — И что? Рыжая распахнула глаза. — В смысле «И что»?! — Не вижу ничего страшного, — Вечный притянул её к себе ещё ближе. — В конце концов, когда ты узнала, где я, ты за мной пришла. И ты умерла за меня. Это — и есть верность, а не то, кто с кем спит. Но спасибо за откровенность. И вообще… — Он поднял на неё глаза, и глаза его лучились теплом. — Я тебя прощаю. Будь с кем хочешь. Только и со мной оставайся. Хорошо? — Хорошо, — Сказала Рыжая. — Обещаю. Я останусь с тобой. — Это что получается, — С улыбкой произнёс Вечный, — Мы с тобой — два бессмертных, самых сильных в Зоне существа. И над нами больше нет ни законов, ни палачей. — Получается, так. — Ответила Рыжая. И впервые ощутила лёгкую, едва прорезавшуюся сквозь боль радость победы. — И знаешь, что я подумал? — М? — Рыжая не отводила взгляда от его лица. Ей казалось, что она готова смотреть на него вечно. И что она теперь может — ведь никто больше не заберёт у неё право быть с ним рядом, касаться, смотреть. — Я люблю тебя. Рыжая замерла, словно под прицелом. Сердце подскочило к горлу. Сколько раз ей говорили эти слова? Когда она перестала в них верить? Сколько лет назад? Столько всего обычно следовало за этими словами — гадкого, страшного, да и попросту ей непонятного. Но Юре она верила. Верила с самого начала, и не перестала верить теперь, после всего, что они оба пережили. И, преодолевая свою привычку молчать, преодолевая память о том, что было в прошлом, вытаскивая себя из липкой мерзости пережитого, одной мыслью напрочь выкорчевывая из себя укоренившийся страх будущего, Рыжая ответила: — И я тебя.