Убежище

      Впервые за очень долгое время Артур по-настоящему счастлив. Он кружится по больничной палате, пританцовывая, напевая песню, льющуюся из старенького магнитофона, и детские головы, как цветы под дуновением ветерка, покачиваются ему в такт. Вокруг него столько смеха, столько радости — детям надоел однообразный больничный быт, и появление Артура действительно было для них праздником. В этот раз он выступал в отделении для инфекционных больных, не испугавшись заразы: с детства к Артуру, выросшему в антисанитарии, не липла никакая зараза — хоть песок жуй, когда мать и отчим недоглядели. Другие артисты попросту побоялись зайти сюда, но Артуру внезапно стало так жаль этих детей, лишенных праздника из-за своего состояния, ему так сильно захотелось увидеть их улыбки, что он, не раздумывая, зашагал в это крыло.       Среди ребят он приметил одного серьезного малыша — ему было лет восемь-девять. В то время, как остальные хохотали в голос, по тонким бескровным губам его блуждала легкая улыбка, затаившаяся в чуть подрагивавших уголках губ, и, будь Артур невнимательнее, он бы непременно решил, что мальчик отчего-то загордился. Его аристократически бледное личико и дорогой с виду костюмчик выдавали в нем ребенка влиятельных родителей, и Артур не удивился бы избалованности мальчишки, но он искал ее в лице, в глазах мальчика — и не находил.       Во время очередного воздушного пируэта, исполненного Артуром в приливе вдохновения, внезапно раздался короткий лязг, заглушивший на секунду мелодию, записанную на касете. Артур не сразу понял, что случилось и почему лица медперсонала вдруг стали вытянутыми, а ребят — растерянными. Опустив взгляд на черную кляксу, появившуюся на полу, Артур с ужасом признал в ней пистолет — тот самый пистолет, подаренный Рэнделлом. Артур не раздумывая метнулся к нему, чтобы подобрать, неловко заткнуть за пояс штанов, рискуя отстрелить себе что-нибудь важное, и продолжить двигаться под музыку, чувствуя, как где-то в груди суматошно бьется сердце. Ритмичный танец его превратился в обычные кривляния, импульсивные подергивания, потому что его тело и мысли сковал липкий, холодящий спину страх. После представления, закончившегося выговором, Артур, убравший в сумку шутовской зеленый парик, от которого кожа головы нещадно чесалась, сидел в коридоре больницы, прихлебывая кофе из бумажного стаканчика, который можно было купить в автомате. Ничего хорошего происшествие не сулило. Почему, ну почему он не оставил пистолет в сумке или хотя бы дома? Откуда возникла такая потребность держать его ближе к телу, постоянно чувствовать теплоту и тяжесть нагретого его телом хромированного корпуса пистолета? И главное, от кого ему было обороняться в детской клинике? Ни на один из этих вопросов измученный рассудок Артура не мог найти ответа. Он лишь пил свой кофе с горьким привкусом безысходности, пачкая край стакана в красной краске, и мечтал о сигарете, которой непременно от души затянется, выйдя из больницы.       Артур, занятый самобичеванием, не сразу ощутил легкое прикосновение к своему острому выпирающему колену. Однако, его коснулись чуть смелее, и Артуру пришлось вынырнуть из своего маленького хаотичного мирка, чтобы узнать, что от него понадобилось. Он не помнил, когда последний раз его касались так аккуратно, не пытаясь нанести побои и причинить боль, и это легкое прикосновение выбило его из колеи. Напротив него стоял тот самый серьезный мальчик из палаты, внимательно разглядывая его лицо, скрывавшееся под слоем грима. — Добрый день. Как вас зовут? — спросил он предельно вежливо, вперившись этими своими огромными голубыми глазами прямо в грустные глаза клоуна. — Меня зовут Артур. А тебя? — прошептал Артур, ни живой, ни мертвый оттого, что с ним, таким неправильным, ненормальным, отверженным, решилось заговорить это поистине ангельское создание. — Брюс, — ответил мальчик, протянув ему руку, и Артур со всей осторожностью пожал изящную маленькую ладонь своими тощими пальцами. — Ты ни разу не засмеялся. Тебе не понравилось? — спросил Артур, с трудом подавляя дрожь в руках, которые все еще чувствовали пожатие тонких пальцев. — Понравилось. Я просто… не привык смеяться. Родители запрещают шуметь, говорят, что я мешаю папе работать, — Брюс погрустнел, — у нас всегда так тихо, что слышно каждый скрип и шорох. Если бы у нас водились мыши, они бы топали, как слоны. «Какие мерзкие родители. Пожалуй, Брюсу было бы лучше без них», — и, подумав об этом, Артур зашелся лающим смехом, попытавшись заглушить его рукой и потерпев сокрушительное поражение. Испугавшись, что мальчик сейчас обидится и уйдет, бросив его здесь одного, как нередко бывало с другими, Артур спешно полез в карман, и, вытащив квадратик карточки, привычно протянул ее Брюсу. Тот долго вертел ее в руках, читая — а потом сел на скамейку рядом с ним, пережидая его приступ и мягко забрав из лихорадочно трясущихся рук стаканчик, содержимое которого чудом осталось внутри. — Спа-спасибо, — пробормотал Артур, переведя дух и забирая у него карточку и кофе. Брюс с интересом поглядывал на него, болтая в воздухе ногами. Недоумение, промелькнувшее на его лице в начале резкого взрыва смеха, испарилось без следа, и Брюс вновь казался спокойным и сосредоточенным. Если у него были влиятельные родители, становилось ясно, что воспитание и манеры, вколачиваемые в него с детства, не позволили ему пугливо вздрагивать и тыкать пальцем в психически больного мужика или выпытывать подробности о его болезни. — А пистолет у вас настоящий? — с детской непосредственностью поинтересовался Брюс, смотря без малейшего проявления страха. То ли действительно не боялся, то ли выражение испуга так же попадало в список табу его семьи. — Нет, это реквизит. Для другого номера, — неубедительно солгал Артур, чуть сильнее сжав в руке стаканчик. Он всегда был отвратительным лжецом, он знал, что произошедшее непременно аукнется ему — скорее всего его просто уволят. Босс не верил ему, даже когда Артур говорил правду, и у того не было ни малейшей надежды на то, что его лжи поверят. Даже малыш Брюс недоверчиво вскидывает бровь. — А можно посмотреть? — Нет, — глаза Артура воровато забегали, а Брюс все смотрел на него своими серьезными глазами, не торопя и не смеясь над ним, давая возможность отвечать в своем темпе, и только осознание этого факта не дало Артуру выйти из себя окончательно. — Он для обороны. Чтобы пугать плохих людей. Клоуна многие норовят обидеть, Брюс. Когда они видят мой грим, — он для наглядности обвел рукой свое лицо, — когда они узнают о моей… болезни, — смех вновь заклокотал где-то в горле, в любой момент готовый вырваться, но Артур усилием воли подавил его, глядя на Брюса открытым, честным взглядом. Что-то в лице Брюса дало ему надежду, что этот мальчик, совсем еще ребенок, может его понять и поверить ему. Дети нравились Артуру куда больше взрослых, доставить им радость было куда легче, и это всегда подкупало Артура. Лицо Брюса омрачилось, и он легонько погладил Артура по худой сутулой спине, заставляя темно-зеленые глаза в шоке распахнуться шире. — Ты не виноват в том, что болен. Ты не виноват в том, что к тебе относятся иначе. Я бы тебя защитил. Я буду защищать тебя, когда стану большим и сильным, — пообещал он серьезно. — Спасибо, малыш, — отвечал ему Артур с доброй улыбкой, из-за которой даже его острый обычно взгляд стал мягче, — улыбнись для меня, пожалуйста. Брюс неумело растянул губы чуть ли не до ушей, и Артур искренне наслаждался этой подаренной только ему улыбкой, как облезлый дворовый кот радуется хрупкому лучику света, выглянувшему из-за туч. — Я не умею, — шепнул Брюс, возвращая лицу обычное спокойное выражение, — так слишком широко. — Не бойся, малыш. Ты научишься со временем. Я помогу, — Артур, едва касаясь, положил ладонь на голову мальчишке, пригладив торчавший хохолок темных волос. Брюс поднял на него свои чистые голубые глазюки и даже немного подался вслед ускользающей руке, будто желая продлить контакт. У Артура екнуло сердце: ребенок и вправду такой недолюбленный, что ищет нежности у незнакомого мужчины в кричащем клоунском наряде? — Эй, ты все еще здесь? — раздался внезапно резкий голос медбрата, заставив Брюса отшатнуться от клоуна. — Мистер Уэйн, пойдемте в палату! «Мистер… Уэйн. Брюс Уэйн. Ну конечно.» Брюс бросил извиняющийся взгляд на Артура, и, скомкано попрощавшись, скользнул за дверь палаты. Медбрат, одарив Артура злобным прищуром, указал ему на дверь, ведущую на улицу, и, пробормотав себе под нос что-то похожее на «психованный», ушел следом за Брюсом, а клоун, хихикая в собственную ладонь, зажимающую его рот, направился к выходу.       Трясясь в вагоне метро, он хмурил нарисованные краской брови, пытаясь справиться с наплывом эмоций от внезапной встречи. Это ведь был он, щенок Томаса Уэйна, человека, на котором его мать окончательно помешалась рассудком. Ни о ком ином она не думала так часто, даже о собственном сыне. Часто она забывала о таких элементарных потребностях, как водные процедуры и прием лекарств, но чертового Томаса Уэйна, эту навязчивую идею больного сознания, за которую мать цеплялась, как утопающий за соломинку, невозможно было изгнать из ее помыслов никакими средствами, и письма все продолжали литься из-под ее пера нескончаемым потоком, всегда оставаясь безответными.       Но Брюс… Он ведь не такой. Он искренне — да, искренне — посочувствовал Артуру. Конечно, Артур был доверчив, он искал в людях только хорошее, но люди раз за разом предавали его ожидания. «Не в этот раз, — твердо сказал себе Артур, — Мальчик не виноват в сволочизме своего папаши. Он и сам пострадал от Томаса Уэйна, от его воспитания — ребенок не должен ходить по струнке и бояться лишний раз улыбнуться или засмеяться.»       Глядя на нечёткое отражение клоуна в окне поезда, Артур решил: если он поможет хотя бы одному малышу начать улыбаться, быть свободным от отцовских запретов — его жизнь будет прожита не зря. И теперь он знал, где найти Брюса.

***

      Брюс увидел Артура вновь вечером того же дня, когда по новостям объявили о страшном тройном убийстве молодых людей, работавших на его отца. Отец мерил шагами свой кабинет из угла в угол, будто тигр, метавшийся по клетке. Спустя полчаса Брюса начали раздражать мерные поскрипывания сухих половиц под ногами отца, который к тому же был довольно-таки тучным человеком, и он, открыв окно, без труда спрыгнул на землю (окна первого этажа правого крыла располагались невысоко и выходили в чуть запущенный сад, в котором Брюс совершал свои ежедневные прогулки). Периодически пиная сухие листья, Брюс двинулся в обход дома к старому, покрытому облупленной краской домику на дереве, построенному Альфредом лет пять назад. Вдруг за оградой ему послышался шорох, гораздо громче того шебуршания, которое издавали опавшие листья под его ногами. Брюс замер, мгновенно повернув голову в сторону звука. В полумраке мало что можно было рассмотреть, глаза Брюса различили лишь большое копошившееся нечто с той стороны ограды. «Дворняга?» — подумалось Брюсу, когда до его ушей донесся невнятный скулеж, и он неосознанно сделал несколько шагов по направлению к несчастному созданию. Существо подняло голову, вцепившись руками в прутья ограды так, что побелели пальцы, и Брюс внезапно осознал: нет, не дворняга. Человек. — Сэр! Вам плохо? Позвать помощь? — крикнул Брюс, в мгновение ока оказавшись у ограды. Мужчина продолжал молча смотреть на него, хрипло дыша сквозь приоткрытые сухие губы. Брюс отвечал пристальным изучающим взглядом. Мужчина был черноволос, мимические морщины говорили о том, что ему как минимум тридцать. И только тёмно-зелёные глаза, вперившиеся в Брюса из-под нависших бровей, были ему смутно знакомы. — Я вас знаю, — прошептал Брюс, присаживаясь на корточки перед мужчиной, который застыл в той же позе, отчаянно держась руками за решетку, — вернее, я думаю, что знаю вас… — Я… Артур, — сипло выдавил мужчина, и у Брюса создалось впечатление, что ему было трудно говорить. — Да, ну конечно. Я не узнал вас без грима, — у Брюса в голове немедленно всплыл образ грустного клоуна, замершего посреди стерильного белого коридора. И все равно казалось, что этот мрачный мужчина, сидящий напротив него — совершенно другой человек. Другой человек с такими же глазами. — Вам нужна помощь? Не сидите, вставайте, — Брюс осторожно приблизился к ограде, коснувшись пальцев мужчины, которые тот и не думал разжимать, — у вас ледяные руки, вы продрогли. Я покажу вам место, где вы сможете согреться. Артур вздрогнул от прикосновения и медленно разжал пальцы, убирая руки из-под ладоней Брюса. — Мне нельзя быть тут, малыш. Я зря пришел, да, зря… Ты мне не поможешь. Брюс нахмурился. — Идите за мной, — тоном, не допускающим возражений, сказал он, поворачиваясь на 90 градусов и решительно дефилируя вдоль ограды вглубь сада. Спустя метра три он все-таки услышал позади тяжелые шаркающие шаги и незаметно перевел дух: он хотел, чтобы этот грустный потерянный клоун позволил ему поднять себе настроение, так же, как он поднял его Брюсу в больнице.       Брюс привел его к обнаруженной им недавно прорехе в заборе, скрытой от глаз густыми кустами. Сейчас он был рад, что Альфред о ней не знает. Пока не знает. Подождав, пока мужчина не протиснется на территорию особняка (он был достаточно худым, как и предполагал Брюс), маленький хозяин, без церемоний схватив его за рукав пиджака, потащил его к дому на дереве. Забравшись по веревочной лестнице и подождав, пока к нему не присоединится Артур, Брюс включил небольшую лампочку под потолком и плотно закрыл дверь, отрезая их обоих от остального мира. — Тут тепло, отец и Альфред исправили старый домик. Сделали теплее, — Брюс посмотрел на съежившегося в углу человека, чьи спутанные волосы закрывали половину его лица, — Что с вами, Артур? — Прости меня. П-пожалуйста, — прошептал клоун, трясясь всем телом. — Простить? За что? — недоуменно спросил мальчик. — Просто… прости. Я ужасный человек. Чудовище, — Артур резко и отрывисто рассмеялся, и с каждой секундой Брюсу казалось, что смех его все ближе и ближе к вою. Нечеловечески страшному вою. Брюс присел рядом и попытался взять его большие замерзшие ладони в свои, помочь их отогреть, но Артур быстро убрал их. — Не надо. Заметив, что щеки Артура подозрительно влажные, Брюс просто взял его лицо в свои маленькие ладони, провел большими пальцами по его чуть шершавым щекам, стирая влагу. И, не церемонясь, успокаивающе поцеловал Артура в лоб, так, как делала его мама, укладывая его спать. — Расскажи мне, что случилось. Может быть, я смогу тебе помочь. — Нет, никто мне не поможет, — клоун утер хлюпающий нос и отвел глаза, однако, позволяя мальчику касаться своего лица, — они… они мучили меня. Опять. При этих словах Брюс крепко обхватил руками его косматую голову, прижал к себе в успокаивающем объятии. Артур, всхлипнув, задрожал плечами пуще прежнего. — Я не выдержал. Я люблю людей, Брюс. Я родился, чтобы нести радость. Но я не смог сдержаться. Мне было так больно, малыш… Я просто не смог. — Ты… напугал их своим игрушечным пистолетом? — Брюс нахмурился, кусая губу. Он уже начал понимать, что все было гораздо серьезнее. По-взрослому. Счастливого конца у истории не будет. Артур вновь затрясся в приступе своего смеха, который вдруг показался Брюсу жутким, и слезы уже совершенно неконтролируемо хлынули из глаз мужчины. Да уж, отец убил бы его, если бы узнал, где и с кем он сейчас находился — так думал Брюс, рассеяно гладя Артура по голове. — Напугал, да… Одного за другим… Последний пытался уползти, но не смог… — едва слышно выдохнул Артур, так, что Брюсу пришлось приблизить ухо к его губам, чтобы расслышать. От этих слов по позвоночнику его пробежал мороз, но осознал он их далеко не с первого раза. — Хочешь сказать… Ты их… — Брюс медленно разжал руки, выпуская Артура из объятий и слегка отстранившись. Артур поднял на Брюса голову, но, не посмев заглянуть ему в глаза, остановил взгляд где-то в районе его ключиц. — Не бойся меня. Пожалуйста, не бойся, малыш. Я никогда не трону тебя, никогда. Ты один был со мной добрым. И я хочу быть добрым для тебя. Я… буду тебя защищать, птенчик. Брюс моргнул, и горячие слезы пролились на его щеки. Почему, ну почему он за две встречи дал ему столько нежности, сколько Брюс не получал за все девять лет под одной крышей с отцом?! Громко всхлипнув, Брюс бросился к незадачливому убийце и что был сил сжал его руками, поливая слезами его виноватую голову.

***

      Артур стал частым гостем в домике Брюса, оставаясь незамеченным для прислуги и родителей, впрочем, он привык быть невидимкой за тридцать лет своей жизни. Сначала Брюс робел, держался с опаской, но упорно приходил — чем-то клоун привлекал его. Артур не позволял себе ни словом, ни делом обижать Брюса, и мальчик в конце концов отпустил свой страх, однако он не мог не подмечать изменений в его поведении и облике. С каждым разом Артур был все более эмоциональным, размахивая руками, рассказывая Брюсу о том, как сильно скоро изменится жизнь, поминутно хихикая, прикрываясь рукой. С каждым разом Брюс видел все больше безумных ноток в глазах клоуна, и это не могло не беспокоить его. Он хотел помочь Артуру, но совершенно не знал, что именно он мог для него сделать. Когда Брюс прижимался головой к плечу Артура, сидя к нему вплотную, тот слегка успокаивался, переставал странно дергаться и нервно хохотать, затихал и лишь мягко поглаживал мальчика по голове. Брюс ни на что бы не променял встречу с клоуном теперь, когда он узнал, каково это, когда о тебе заботятся. Пусть даже полубезумный клоун, такой же несчастный и брошенный, каким чувствовал себя Брюс.       В Готэме набирали силу беспорядки, и, к удивлению Брюса, символом этих беспорядков стали клоуны. Имел ли отношение ко всему этому Артур? Отец с руганью выключил телевизор, по которому опять крутили кадры с места беспорядков. Сотни или даже тысячи людей в клоунских масках копошились на улицах города, жгли машины, даже дрались, и Брюс не мог не искать среди этих одинаковых выбеленных лиц и масок знакомое ему лицо. Но между этими людьми и Артуром была огромная разница: эти клоуны были злыми, а Артур — добрым. Несмотря ни на что, Брюс упорно продолжал в это верить. — Ироды, — процедил отец, — во всех газетах, в каждой программе… Брюс, пока обстановка не успокоится, в школу ты ходить не будешь. Мы не будем выезжать в центр, пока этих бесноватых не переловят. Бесноватый — это про Артура. Брюс понял это, как только ему объяснили значение этого слова. В его зрачках, окаймленных зеленью, давно уже поселились бесенята, и сам он иногда напоминал Брюсу чёрта из какой-то глупой старой легенды: весь будто состоящий из углов, нервно дергающийся, дрожащий от возбуждения, резкий и поминутно издающий нервный хохот. Таким Артур был в первые минуты их встреч. Но потом дьявольский огонек внутри него утихал, и был похож уже не на разрушительный пожар, а на пламя свечи, тепла которой хватало им обоим. В такие спокойные минуты, когда Брюс, слегка касаясь пальцами угловатого плеча сидевшего у стены Артура, рассказывал ему о чем-то своем, Артур очень сильно походил на того парня в гриме, которого он встретил в больнице. Но все-таки это был уже не совсем он. Беспорядки только начинали набирать силу, когда Брюс решил снова проверить домик на дереве. Они не договаривались о времени, но если Артур и появлялся, то всегда примерно в одно и то же время, ближе к вечеру. Поднявшись по веревочной лестнице, Брюс оторопело окинул взглядом стоящего внутри человека. — Артур? — человек повернулся к нему. Брюс уже начал забывать о том, как Артур выглядит в гриме, но сегодня Артур был в амплуа слегка безумного клоуна. Также его облик претерпел еще несколько изменений: волосы приобрели зеленый оттенок, место обычной рубашки и брюк занял щегольской костюм вызывающе красного цвета. Брюс задумчиво склонил голову набок, разглядывая его. — Ты сегодня красивый. — Хааха-ха, — визгливо рассмеялся Артур в своей манере, — спасибо, птенчик. Так же внезапно, как начался, приступ смеха сошел на нет. — Не Артур. Джокер. Брюс вновь внимательно окинул взглядом его фигуру. Протянул ему руку, так же, как сделал при знакомстве. Не прошло и трех секунд, как его маленькая рука утонула в большой костлявой ладони. — Артур, а ты знаешь, кто такие «ироды»?