Убежище

      Убийцу родителей Брюса приговорили к десяти пожизненным срокам, добавив сроки за участие в беспорядках, бандитизм и нанесение тяжелых увечий. Альфред осторожно сообщил об этом Брюсу, который практически не выходил из дома последнее время. — Спасибо, Альфред. Он это заслужил, — сказал Брюс бесстрастным тоном, пристально наблюдая из окна своей спальни за тем, как несколько рабочих заделывают дыру в заборе, через которую на территорию особняка проникало его персональное наказание. В Джокере не осталось уже ничего человеческого, он подавил личность Артура окончательно. Он уже не был его клоуном, который мог поднять ему настроение, успокоить, заставить улыбнуться. Теперь Джокер — всего лишь тот бездушный монстр из телевизора, чудовище. Брюс убедился в этом еще в банке, когда Джокер хотел застрелить человека, который всего лишь посмел с ним заговорить. — Знаете, Брюс, — Альфред замялся, — на него страшно было смотреть. На убийцу. — Почему? — поинтересовался Брюс, нехотя оторвавшись от созерцания процесса ремонта ограды. — Он был искалечен. Весь в бинтах. Возможно даже у него не хватало нескольких пальцев. На вопросы о природе этих повреждений он отмалчивался… и в принципе был не особо разговорчивым. Его нашли на пороге полицейского участка, голого, измученного и связанного. Камеры показали, что доставили его туда свои же — клоуны во главе с Джокером. Понимаете? Я готов поставить свое годовое жалование на то, что Джокер поработал над ним лично. Но с чего бы ему так обращаться с убийцей ваших родителей, если он их ненавидел? Почему он не тронул вас в банке, хотя вы были наедине с ним как минимум десять минут? Брюс поежился под цепким взглядом Альфреда. — Не знаю. Ты же сам говорил, что он ненормальный. — Странное поведение для того, кто ненавидит вашу семью, не находите? Даже если он сумасшедший. Что он вам говорил, когда вы остались с ним наедине? — Н-не знаю. Нес всякий бред, я ни слова не понял, — соврал Брюс, потупившись. Альфред продолжал подозрительно смотреть на него, и Брюс поспешил сменить тему: — Можно мне пойти в школу, Альфред? Я не хочу больше сидеть дома, мне тут плохо. — он жалобно посмотрел на дворецкого. — Тут каждый угол и каждая вещь напоминает о них. Альфред вздохнул, потерев переносицу. — Вы считаете, что вам больше ничего не угрожает? — У Джокера была возможность меня убить или сделать заложником. Он этого не сделал. И потом, он не приказывал своему человеку убивать моих родителей… — Брюс прикусил язык, но, судя по лицу Альфреда, он уже уцепился за эти слова. Пришлось Брюсу пояснить: — Он мне сам сказал в банке. Он не делал этого сам и запретил трогать моих родителей остальным. — Вы верите этому? — Да. В конце концов, он сам выдал убийцу полиции, — кивнул Брюс, — но… это не значит, что он не виноват. Все, чем он занимался все это время, к этому и вело. Альфред кивнул, погруженный в свои мысли, глядя куда-то сквозь Брюса. — Если вы уверены, что Джокер и его приспешники не угрожают вашей безопасности, наверно, вы сможете вернуться в школу. Вы и без того уже пропустили многое. Школа ведь тоже под хорошей охраной, — добавил он скорее для себя, чем для Брюса. Брюс кивнул, возвращаясь к созерцанию происходящего за окном. — Мы можем сжечь этот дурацкий дом? — спросил он, указав пальцем на дерево со спрятавшимся среди ветвей убежищем. — Нет, — со смешком ответил Альфред, обняв Брюса за плечи и утянув его подальше от сквозняка, — вы это сгоряча говорите, а потом жалеть будете. Всё-таки, мистер Уэйн строил… — сентиментально проморгавшись, Альфред позволил себе приобнять наследника Уэйнов за худенькие плечи и увести в столовую, где его поджидал обед. А Брюс думал о том, что домик уже давным-давно не ассоциируется у него с отцом. С отцом у него ассоциируется только телевизор, который они с Альфредом теперь смотрят каждый день.       В тот же день по этому самому телевизору объявили о взрыве в детской больнице. В той самой, в которой и состоялось знакомство Брюса и клоуна по имени Артур. «Информация о бомбе поступила за два часа до взрыва… больница успела эвакуироваться… Подтверждено, что к этому причастен Джокер…» — наперебой докладывали дикторы, но Брюс не слушал, прикипев глазами к знакомому зданию с выбитыми взрывом стеклами и разрушенной кое-где крышей. Было похоже, что Джокер хотел избавиться от больных воспоминаний так же, как и сам Брюс, желавший снести с лица земли и дерево, и домик, и ограду. Но от этого его поступок был не менее чудовищен.

***

      Брюс ложился спать с ощущением смутного беспокойства, будто тучи, собиравшиеся над их головами последние месяцы, должны были вот-вот разразиться грозой. Глядя в потолок, Брюс прокручивал в голове все, случившееся с ним, и понимал, что проиграл. Проиграл безумию Артура, проиграл этому вонючему, погрязшему в преступности городу, отнявшему его родителей. Нужно было либо спасать город, вычистить из него всю скверну, либо уезжать отсюда без оглядки. Но Брюс не знал, как ему поступить. Внезапно повеяло холодком, и Брюс, повернув голову, выпучил глаза на высокого худого мужчину, молча смотревшего на него от окна, через которое он наверно и залез в дом совершенно бесшумно. Ну конечно, как Брюс мог подумать, что Джокер просто так отпустит свою любимую игрушку, когда ей вздумается? — Ты пришел показать мне свой финальный фокус с ножом? Ну, валяй, — Брюс сел на кровати, воззрившись на него своими усталыми недетски серьезными глазами, — покажи на мне свою мерзость во всей красе, я знаю, что ты давно этого хочешь. Джокер покачал головой, тонкие губы его дрогнули. — За что ты так со мной? Брюс, Брюси, пожалуйста… Неужели ты забыл обо мне? — голос его задрожал. — За что? Ты действительно не понимаешь или прикидываешься? — всплеснул руками Брюс, подскочив на кровати от возмущения. — Давай вспоминать. Ты убил троих человек, и я простил тебе это, потому что они причиняли тебе боль. Это вылилось в восстание, которое ты всячески поощрял и разжигал — и к чему же это привело? — Брюс сделал вид, что задумался, постучав пальцем по подбородку. — К убийству моих мамы и папы твоим же помощником! Да, ты пытался оградить нас, по твоим словам, но посмотри — я сирота! У меня почти никого не осталось, — голос Брюса сорвался, но тот упрямо продолжал говорить, игнорируя навернувшиеся слезы, — Что ты делаешь потом? Грабишь банк со своими головорезами, угрожаешь жизням людей, и, я уверен, если бы я тебя не остановил, ты бы убил кого-нибудь… А теперь ты взрываешь больницу. Ту самую больницу, где я тебя встретил. Не подумав о жертвах, не проверив, все ли могут спастись. Там были дети, Артур, много детей, те, кого ты веселил еще полгода назад, — Брюс обвиняюще ткнул пальцем в его сторону, — там были лежачие больные и больные раком. Но тебе все равно, верно? А может быть, тебе просто нравится мучить людей, с тех пор, как ты распробовал крови? — Никто не пострадал! — Джокер почти орет, подходя ближе. Брюс тоже вскакивает с кровати, и теперь их разделяет пара шагов. — Не было ни одной жертвы, потому что я дал им уйти! Я сказал о бомбе заранее, и я дал много времени, чтобы они забрали всех до единого! Я никого не убил, даже ублюдка, который лишил тебя родителей, хотя больше всего на свете я хотел вырезать ему глаза и язык и оставить так подыхать! Почему, Брюс? Как ты думаешь? — пронзительный голос задохнулся, и Джокер зашелся в каркающем полусмехе-полукашле. Брюс с остекленевшим взглядом смотрел ему в лицо, ожидая продолжения. Как бы зол он ни был, ему показалось, что он совершит ужасную ошибку, если не выслушает Джокера до конца. — Ты сам сказал: ты остановил меня от убийства. Проблема в том, Брюс, малыш, что ты останавливаешь мою руку, даже когда тебя нет рядом. Вот тут, — Джокер яростно рванул ворот рубашки, расцарапав себе грудь, — тут, в моем крошечном грязном сердце сидит малютка Брюс, который шепчет мне прямо в душу: «А что скажет Брюс?», «Ты не можешь его так разочаровать, Артур!», «Ты не можешь дать ему повод бояться тебя!» Брюс вздрогнул, услышав, как впервые за очень, ОЧЕНЬ долгое время Джокер называет себя Артуром. — Если это для тебя проблема, реши ее, — едва слышно сказал Брюс, — если твоя любовь ко мне мешает тебе зверствовать, превратиться в чудовище окончательно, покончи с этим. Тебе следовало не взрывать больницу, а прийти прямо сюда, ко мне, и ударить меня в сердце, чтобы и твое разбилось вдребезги и уже не болело. Давай, — Брюс раскинул руки, отказываясь сопротивляться, — ты отнял у меня родителей. Ты уже наполовину убил меня. Я раздавлен. Мне страшно. Мне плохо. Просто закончи начатое, я так не могу больше, — слезы текли из глаз, но Брюс лишь зло утер их рукавом ночнушки, не отрывая взгляда от измученных глаз Джокера. Джокер должен был достать нож. Усмехнуться в своей отвратительной манере. Подойти, играясь с лезвием, которое вошло бы в тело Брюса, как нож в масло. Джокер не сделал ничего из этого. Лицо его внезапно некрасиво скривилось, и, прижав ладони к лицу, он сполз на пол, тихонько завыв сквозь крепко стиснутые зубы. — Прости. Прости меня. Прости, я такой дурак. Я ублюдок, сучий сын, — тихое бормотание его перемешивалось со всхлипами, когда он на коленях подполз к Брюсу, уткнувшись лбом в худую мальчишескую грудь, — я готов молиться, чтобы ты смог меня простить. — Джокер заглянул ему в глаза снизу вверх, и Брюс с удивлением понял, что щеки его были мокрыми от слез, которые все текли и текли, не желая останавливаться, — ты прав, ты конечно же прав, малыш, я люблю тебя. Всем своим испорченным сердцем, как только умею. Ты единственный не даешь мне утонуть окончательно, захлебнуться в крови. Малыш, я не человек без тебя. Умоляю тебя… не бросай меня одного. Я знаю, я много горя принес тебе и другим, просто… пожалуйста. Ты очень нужен мне. Я не хочу быть монстром. Не хочу, чтобы ты боялся меня. Брюс, помедлив, обхватил лицо Джокера руками, пачкаясь в смазанном гриме, и скорее почувствовал, чем увидел, как Джокер что-то протягивает ему. Глянув вниз, он заметил в дрожавшей руке Джокера замызганый платок. — Сотри его, пожалуйста. Ты же видишь, я все еще человек, не чудовище, — прошептал Джокер тряскими губами, — не отказывайся от меня. Я хочу быть человеком для тебя. Подумав немного, Брюс взял платок, решив начать с глаз. Джокер покорно закрыл их, предоставляя ему полную свободу действий, и вскоре на Брюса вновь глядели припухшие зеленые глаза Артура. Тогда Брюс принялся ожесточеннее снимать грим, практически до красноты натирая кожу, но Джокер вытерпел эти манипуляции без единого признака недовольства. Постепенно взгляду открывалась чистая кожа, покрытая легкой щетиной, и, когда Брюс закончил, перед ним предстал не Джокер, не монстр из сводки новостей, а потерянный мужчина, преклонивший колени перед мальчиком, ориентиром в его искаженной реальности. — Ты думаешь, все так просто? Стоит окатить тебя водой, стереть грим, и вернется тот Артур, который был способен заставить меня улыбнуться? — Брюс усмехнулся, покачав головой. — Нет, это будет непросто. Но мы можем попробовать, — несмело предложил Артур. Ноги затекли в неудобном положении, но он упорно продолжал сидеть на коленях перед Брюсом, показывая свою покорность. Он не хотел возвышаться над ним всем своим ростом — Брюс мог почувствовать себя некомфортно, а Артур не желал, чтобы мальчик ещё когда-либо испытывал страх в его присутствии. — Вот, смотри, — Артур вытащил из кармана что-то еще, и Брюс посмотрел на его раскрытую ладонь, недоуменно хмурясь. — Что это? — Это мои таблетки. Они помогут улучшить мое состояние, — тихо сказал Артур, — я принимал их, но потом их перестали мне выдавать. Я хочу снова принимать их, если это поможет мне быть ближе к тебе. Пожалуйста, я не могу потерять тебя. У меня больше никого нет. Артур обнял себя худыми руками, пытаясь стать как можно меньше. — Никто никогда не обращал внимание на Артура, будто меня и не существовало. Меня били и унижали, и никому не было до этого дела. Джокера зато заметили сразу. Я уже не знаю, кто настоящий. — Я заметил Артура, — Брюс прижался к теплой щеке мужчины, спрятав лицо в крашеных зелёным волосах, — но тебе недостаточно одного меня, так ведь? Тебе нужно, чтобы весь мир на тебя смотрел и мусолил твои преступления. — А разве это преступление — хотеть, чтобы богатеи обращали внимание на простых граждан вроде меня? Они относятся к нам, как к мусору под ногами… — Артур снова начал злиться, в глазах мелькнуло бешенство. — Прекрати, — Брюс отстранился от него, как от прокаженного, — я обратил на тебя внимание. Ты же сказал, что хочешь общаться со мной… Его расширенные светлые глаза встретились с зелеными. Артур поднялся на окончательно задубевшие ноги и сел на край кровати Брюса, растирая руками колени. Помедлив, Брюс плюхнулся рядом, не соприкасаясь с ним телами. — Это непросто. Это взрослые дела, ты не… — начал было Артур, но Брюс перебил: — Прекрати говорить, как мой отец. — Малыш, после того, что я наделал… Мне не вернуться к нормальной жизни просто так. Я не смогу снова найти себе честное занятие и зажить, будто ничего этого не было. Болезнь никуда не денется, и Джокер никуда не денется. Эти таблетки не так эффективны, им меня не вылечить, — Артур потряс в руке баночку, — я не стану в одночасье обычным нормальным человеком вроде твоего дворецкого, в конце концов, я в розыске. Брюс подхватился с кровати и, вклинившись между худых коленей Артура, взял в руки его изможденное лицо. — Ты можешь начать хотя бы с того, чтобы перестать убивать? — он сжал его щеки чуть сильнее. — Неужели это так сложно: не причинять людям боль? — Хороших людей. Я не хочу вредить хорошим людям, — Артур умоляюще посмотрел на него, — и… мне очень жаль, что я сделал это с больницей. Я… я был не в себе, правда.       Ресницы Брюса задрожали, и он склонил голову, чуть притянув к себе Артура. Мужчина, поддавшись этой невысказанной просьбе, нежно поцеловал его в горячий лоб, а потом, не выдержав, в макушку. Артур чувствовал потребность излить всю нерастраченную нежность на этого недолюбленного ласкового ребенка, которому так не хватало внимания взрослых, поэтому он обхватил худое тельце Брюса длинными, как паучьи лапы, руками, прижимая к себе.       Брюс немного отстранился, не вырываясь из этих костлявых цепких объятий, и Артур почувствовал, как ему в губы ткнулось что-то маленькое и круглое. Разомкнув губы, он аккуратно принял из рук Брюса таблетку, и тот, дотянувшись до стоявшего на тумбочке стакана воды, дал ему запить, поднеся к его губам стакан и придержав за затылок. Артур, конечно, мог выпить таблетку и самостоятельно, но никому из них это и в голову не пришло — такая забота казалось правильной. — Возможно, я буду дерганным какое-то время. Но она поможет сдерживать Джокера. Я надеюсь на это, — прошептал Артур. — Я… горжусь тем, что ты стараешься, — дрогнувшим голосом сказал Брюс. — Я слышал, Ланса, который убил твоих родителей, посадили, — помолчав, сказал Артур. — Надеюсь, он оттуда больше не выйдет, — буркнул Брюс. — Он пожалеет, если попытается, — Артур (или Джокер?) осклабился, — я позабочусь о том, чтобы он там сгнил. Но… просто представь, что они сделают со мной, если поймают. — Тебя, наверно, положат в больницу, — вздохнул Брюс, не глядя на него, — возможно, тебя там вылечат… — Ты веришь в это? — спросил Артур, и Брюс медленно покачал головой. — Если бы они действительно хотели меня вылечить, им бы пришлось посадить тебя со мной. Но я бы этого не хотел, — Артур ободряюще улыбнулся ему, — а ты бы хотел, чтобы меня упрятали туда? — А ты как думаешь? — Брюс юркнул под одеяло, и Артур давно заученным движением подоткнул его, как когда-то делал для матери. — Я бы хотел, чтобы этого всего просто не произошло, — прошептал он, зарывшись лицом в подушку. Артур склонился над ним, чтобы поцеловать в макушку — Брюс следил за его действиями краем глаза, но взгляд его не был подозрительным, что умилило мужчину. Дверь отворилась неожиданно, заставив их обоих вздрогнуть, и в комнату проник свет, льющийся из коридора. — Что?! Брюс! Эй, ты, отойди от него! — Альфред быстро справился с шоком, в то время, как Брюс застыл от ужаса, сжавшись на кровати. Этого не должно было произойти! Альфред не должен был узнать об Артуре! Все пропало! Артур быстро разогнулся, как пружина — лицо его страшно перекосило, и безумные глаза сверкнули, отражая свет из коридора. Брюса невольно передёрнуло. — Заткнись, ты мне надоел. Ты не можешь постоянно путаться под ногами, — Артур оскалился. Альфред дернулся было к нему, но Артур с быстротой молнии извлек из кармана пистолет, нацелив ему в лоб. — Я бы не советовал, — в голосе Артура начали пробиваться жеманные нотки Джокера, и Брюс решил, что с него хватит. Артур не убьет последнего родного ему человека. Только не Альфреда. Он не позволит ему даже косо смотреть в сторону Альфреда. — Убей меня, ублюдок. Давай. Только не трогай ребенка, — прошипел Альфред, подняв безоружные руки, — он ни в чем не виноват. Он добрый мальчик. В нем бы даже для такой мрази, как ты, нашлось бы сочувствие. Я… я гораздо больше достоин смерти, — тише сказал он. Брюс нахмурился, но решил отложить свои вопросы на потом. Не тогда, когда чёрное дуло пистолета направлено в голову Альфреда. И где Артур научился так целиться? — Не стреляй, — успокаивающим голосом сказал Брюс, спустив ноги с края кровати. — Не говори с ним, Брюс, — прошипел Альфред. Брюс и ухом не повел, глядя только на Артура. — Я прошу тебя. Он моя семья. Последний, оставшийся в живых. Обо мне никто не позаботится, если его… если ты убьешь его, — выдохнул Брюс со всхлипом. Пальцы его легко, но настойчиво легли на предплечье Артура, — ты не хочешь этого делать, я знаю. Не хочешь делать мне больно, — рука Артура дрогнула, и Брюс, мягко надавив, заставил его опустить пистолет. Артур, переведя дух, нежно коснулся большим пальцем мягкой щеки мальчишки, стирая влагу. — Я не хочу быть причиной твоих слез, малыш. Он не умрет. Я прослежу за тем, чтобы вы оба были в безопасности, — потрепав его по макушке, Артур метнулся к окну и был таков. Брюс опустил голову, опасаясь встретиться взглядом с Альфредом. — Что тут творится, Брюс? — Альфред подошел к Брюсу, встряхнув его за плечо. — Он решил не причинять мне вреда. Я не знаю, почему я ему понравился. Но он еще не сделал ничего плохого, — несмело сказал Брюс, — а теперь он не тронет и тебя. — Только не говори, что вы часто видитесь! — простонал Альфред, устало прикрыв лицо рукой. — Нет, только пару раз, — солгал Брюс. — Я не могу позволить этому продолжаться, — отрезал Альфред, — если сюда может вот так легко пробраться Джокер, то смогут и другие. — Я не хочу жить, как в клетке, окружённый охраной и огромным забором. Я и так чувствую себя, будто в тюрьме, — Брюс решительно поднял голову на Альфреда, — я постоянно чувствую на себе взгляды охраны и прислуги. Ты уверен в том, что им можно доверять? Я хочу быть нормальным ребенком, Альфред! Меня нельзя вечно держать в золотой клетке! — Нормальные дети не водят дружбу с маньяками, — Альфред все еще дрожал от злости и пережитого ужаса. — Он не мой друг! Я… — Брюс задохнулся, поняв смысл сказанного Альфредом. Резко отвернувшись, он забрался на кровать и укутался с головой в одеяло, чтобы полностью спрятаться от Альфреда. — Брюс, — Альфред и сам понял, что сказал что-то не то, — я не хотел… Брюс злобно фыркнул из-под одеяла, точь-в-точь как сердитый ежик. Вздохнув, Альфред подошел к нему и сграбастал его в охапку вместе с одеялом. — Эй! — взвизгнул Брюс, забарахтавшись в воздухе. — Посидите со мной немного, мастер Брюс, — прошептал Альфред, прижав мальчика к груди сильными руками, — если хотите, конечно. — Ладно, — буркнул Брюс, спрятав лицо на его плече. От Альфреда пахло домом и безопасностью. Это было тем, чего Брюс не мог получить от Артура. Брюс сидел на кожаном диване, все так же укутанный в одеяло. Привалившись боком к Альфреду, он потягивал какао, бездумно глядя на мелькающие в телевизоре картинки. Альфред налил себе виски из запасов Томаса, и Брюс, не поворачивая головы и чувствуя знакомый запах алкоголя, мог сколько угодно представлять, что сидит на диване с папой и смотрит с ним какую-нибудь программу, как прежде. — Что ты имел в виду, когда говорил А… Джокеру, что достоин смерти? — внезапно вспомнил Брюс. Альфред поперхнулся виски и отставил граненый стакан. — Ты уверен, что стоит говорить об этом сейчас? — Почему нет? — буркнул Брюс. — Я не могу… вдаваться в подробности всего, что я делал. Поверь, я совершил множество поступков, которыми не горжусь. Я не всегда был таким, каким ты знаешь меня сейчас, — Альфред понурил голову. — Главное не то, каким ты был, а то, кто ты сейчас, — Брюс подлез под его руку, и Альфред обнял ребенка, которого уже давно считал своим.