Поля асфоделей

Вопрос: Расскажите о том, что могло бы вас очень сильно смутить – Иронично, – говорит Дирк, держа в руках открытый пузырек со смазкой, у которого пипетка на конце. – Потому что я не смущен. И ты тоже. Он осторожно смазывает сочленения моих рук, прикасаясь ко мне впервые за всю серию этих ответов, и лучше бы вам смаковать эти детали, потому что ничего более интимного между нами не будет. Он выдавливает в мое плечо густые капли сложной полимерной жидкости, а потом растирает их маленькой тряпочкой. Его руки пахнут машиной. – Есть причина, почему мы не трахаемся, – ох, Дирк, и правда, она есть? Потому что он хочет этого безумно, если вы еще не заметили. Он мог бы накинуться на меня, как животное, и трахать с силой миллионов лет эволюции, вспоминая о той самой поре, когда одни микроорганизмы только решили, что было бы здорово помещать свои мелкие гаметы в другие, у которых гаметы побольше. – Сексуально, – комментирует он, проводя пальцем по металлу к локтю. – Ты представляешь нас в постели, как двух инфузорий, прорывающих друг другу клеточные мембраны, но, на самом деле, ты в этом сравнении к истине очень близка. Но разве именно это здесь и не красиво, Дирк? Мы с тобой оба имеем преимущественно гомосексуальный опыт, гетеросексуальные отношения для нас – не норма, а что-то запретное и магическое. Это что-то из глубины веков, возвращающее нас в лучшем случае к мифам о сотворении мира из мужского и женского начал, а в более общем случае – к временам зарождения самой жизни как сложно устроенной оболочки самокопирующихся молекул и к механизмам их копирования. Это что-то, что делает нас обоих просто машинами; в гораздо большей мере, чем сплавы, из которых сейчас сделано мое тело. – Ты знаешь, чем меня возбудить, – он берет мою ладонь в свои промасленные руки и осматривает пальцы, сгибая и разгибая мне их. Мы сидим на кушетке в мастерской, я сижу ровно и правильно, как всегда садится это тело, которому все равно как сидеть, а он сидит, непринужденно подогнув ногу под себя. Что довольно опрометчивое решение, потому что эта нога скоро у него затечет. Спокойно, нежно, почти мечтательно, он продолжает: – Но прилепляться друг к другу и образовывать цитоплазматический мостик – это просто не то, для чего мы здесь. Это не то, что я тебе обещал, – он натирает мои пальцы этой забавной тряпочкой с зубчатыми краями. – Чем я тогда буду лучше твоей жены? И чем тогда все, что между нами есть, будет отличаться от банальной измены? Он опускает мою руку, смазав последнюю кинематическую пару в моем теле. Он начал сегодня с ног и в кадр это не попало. Он переползает к моей спине и достает из инвентаря целую россыпь отверток, потому что все винтики во мне разные, и, раскручивая мой корпус, он кладет эти винтики в коробочку с подписанными отсеками, чтобы не потерять. Когда он работает одной отверткой, другую он по привычке держит в зубах. «Роуз, дорогая, – говорит он безмолвно, чтобы не утруждать свой занятый рот, – я ведь не предлагал тебе себя, я предлагал тебе другую жизнь, другое восприятие. Это для души, не для тела». Он видит очень много красоты в таких оборванных на самом интересном месте отношениях, в этой мелодии, не доигранной до конца, в этих расчетах, проведенных почти до финального результата, где остался только знак равенства, после которого не идет ничего – и никогда не будет. «Да, я вообще не люблю финалы, если ты не заметила». Ты фанат жанра UST. По крайней мере, когда он касается тебя. Со мной. Но и с ним тоже, разве нет? Самым лучшим моментом всегда было начало, а конец всегда был, так сказать, отсосный, буквально и фигурально. Это одна из тех тысяч причин, почему ты не хочешь быть с ним, хотя ты можешь – да, в этом ты не врешь. Но тебе нравятся мечты и предвкушение. «Мне так нравилось его предвкушать, что я предвкушал его каждый день в самый матрац. Нет, Роуз, здесь не попала». А что тогда? Мой пол? Очень на данный момент, я скажу тебе, условный. Мое тело это имитация, которую ты построил сам. Может вообще быть гендер у вечного, бесплотного существа? «Если мы считаем гендер чем-то реально существующим, а мы считаем, то я не вижу никаких причин, по которым он бы у тебя пропал от восхождения. Все твои версии – женщины, не считая той, что имеет в составе кастрированного кота, но неужто мы действительно будем считать это существенной частью уравнения? Все твои версии – женщины, ты – женщина, и каким бы интересным мне ни казалось вокруг тебя кружить, я не хочу быть мужчиной, который всерьез спит с женщинами». Потому что это ощущается как потеря какой-то важной части твоей личности. Черты твоей характеризации, можно сказать. «И я потерял таких черт уже довольно много, – он откладывает последние винтики, откладывает отвертки, долго вытирает руки, а потом надевает изоляционные перчатки. Потому что он не может меня безопасно выключить: мое живое тело может не выдержать перепада напряжения в моем сознании, когда оно будет путешествовать туда-сюда. Сейчас Дирк предпочитает рискнуть самому получить удар током, прочищая от пыли мои электронные внутренности, чем убить сброшенную кожу, которая мне все равно больше не нужна. – Это пространство делает очень странные вещи с моей личностью. Как будто я смотрю в искривленное зеркало и сам становлюсь отражением в нем. Наверное, это и есть фанфикшен. Я говорил: это даже хуже, чем просто неканон». Это как погружаться все глубже и глубже в сон, с каждым шагом теряя не только возможность проснуться, но и память о том, что она когда-то была. Сама идея о том, что есть что-то другое, что может быть как-то иначе, ускользает из рук. Дирк очень глубоко это чувствует, будучи Принцем Сердца, – если вообще что-то значат, кроме красивого титула, эти класс и аспект. Здесь важно скорее то, что он не Провидец, – потому что это класс, который и правда определен, – он не видит многих вещей, которые вижу я. А я вижу много интересных вещей. Забавных вещей даже. Потрясающих. Он чистит меня со спины, мечтая о том, чтобы оказались бреши в изоляции проводов и в его перчатках. Ему этого хватило бы: по мне идет ток довольно высокого напряжения. Но к чему вся эта ненужная драма? Я совсем не к этому клоню. Я хотела сказать, что он лицемер. Он так наслаждается платоническими отношениями со мной: чувствует себя таким джентльменом, пусть полным пороков, но все же держащимся каких-то изящных стандартов; ему кажется, что он над чем-то в себе поднялся, – и я соглашусь, это прекрасное чувство, но почему он не позволил Дейву насладиться тем же самым с Каркатом? «Это совсем не то же самое. Мне не нужна мотивация из моих штанов, чтобы удержать тебя рядом и за тебя бороться, даже если это будет самым большим дурачеством, что я только позволял себе в жизни, даже если это будет та самая вещь из всех моих спорных начинаний, что подпишет мне смертный приговор. Я знаю, чего хочу; я не отпущу это и не возьму ни граммом меньше, ни граммом больше. Мое поведение с тобой взвешено на молекулярно точных весах, и ни одного лишнего отпечатка моих пальцев не будет на металлической поверхности тебя, пока я вообще нахожу нужным об этом беспокоиться. Допуск в чертежах этих отношений очень мал. И если бы у Дейва был в его отношениях хоть какой-то чертеж, хоть какой-то вектор развития, хоть какая-то идея о том, чем они вообще должны быть, я бы честно оставил его в покое. Моя претензия состоит не в том, что обязательно надо кого-то трахнуть, но в том, что должно быть какое-то утверждение по отношению к человеку, которого ты не хочешь потерять, какая-то почва. И если Дейв не может собраться и подумать об этом головой, сказать через рот словами, то пусть ему в этом помогут хотя бы половые органы – это тоже нечто весомое для кого-то вроде него с Каркатом». Красивый монолог, – в прочем, как и все твои монологи. Но все-таки ты сделал мне зачем-то гениталии, они прямо здесь, под раздвижной пластиной. И если задуматься, это довольно извращенный дизайнерский элемент. «На самом деле это стандартный конструкционный элемент для таких роботов, как ты. Я не конструировал тебя с нуля, я же не дурак, чтобы изобретать велосипеды и ваять самостоятельно что-то, что уже было не раз сделано до меня. Написанное лишь однажды не стоит прочтения? То же верно и для инженерии, и даже в куда большей мере: хорошие методы всегда много раз отработаны. Я не видел смысла переделывать готовые чертежи просто для того, чтобы сделать тебе обрезание. Зачем? Может быть, ты найдешь применение этой функции, и это уже совсем не мое дело. Долг разработчика – предоставить тебе широкий функционал, а ты уже сама решай, что с ним делать. У тебя, в конце концов, где-то там все еще жена есть. Была. Если честно, я не знаю, есть ли тут еще кто-то кроме нас. По-моему, нет. Здесь пусто». Да, мы оба имеем все необходимые способности для того, чтобы экспертно заключить, что здесь пусто. Здесь только два персонажа – мы с тобой, и даже это большое преувеличение, потому что мы по факту один. В пространстве, где мы оказались, нет ни единой живой души кроме нас, только наши проекции, но это не значит, что никакого мира за пределами этого нет. О нет, Дирк, мир есть, и он… великолепен. Хочешь разделить мое видение? Ты все равно почти закончил. «Да, я закончил совсем. Осталось только завинтить тебя обратно». Завинчивай. Я знаю, ты любишь процесс, тебя завораживают эти повторяющиеся действия и чувство механического прогресса. Ты подбираешь один винтик за другим, помещая их на свои места; эта работа однообразная и бессмысленная, почти совсем бездумная, этим она тебе и нравится – она успокаивающая, медитативная. Я, на самом деле, довольно хорошо могу тебя в этом понять: этой неторопливой цикличностью твои монотонные технические занятия напоминают вязание. Не обижайся, просто все хобби, завязанные на ручной работе, похожи друг на друга как минимум в ощущениях. Я люблю перебирать петли, ты любишь перебирать шурупы, а суть одна – аутостимуляция. «Ты неправильно употребляешь термин. Он негативно окрашенный, это симптом, а работать руками время от времени любят все». А ты попробуй сам описать на абзац абсолютно не меняющееся занятие, состоящее из одних и тех же мелких движений. Я не допустила при этом ни единого повтора, попробуй обвинить меня в том, что под конец мои ассоциации зашли не туда. Не говоря уже о том, что я описывала, как ты крепишь крышку, только для того, чтобы ты мог это прожить и почувствовать. Потому что тебе это нравится. «Я премного благодарен, но я не могу не заметить, что у тебя просто был совершенно неправильный подход. Если это, в некотором смысле, был кинковый текст, то зачем описывать процесс абстрактно и центрироваться на смыслах и чувствах? Целевая аудитория заинтересована в физических подробностях – в деталях, в описаниях. Ты могла бы написать о том, что это двадцать четыре винта М1.6 с потайной головкой, которые образуют прямоугольный паттерн по краям съемной панели, и восемь винтов М2.5 с полупотайной по скругленным углам, и что у обоих типов разные шлицы под спецключ, их можно открыть только моими отвертками, которых больше ни у кого нет. Этот процесс специально сделан таким трудоемким, потому что то, что у тебя под этой панелью, довольно хрупко. Она не должна сниматься просто так, и если кто-то чужой захочет сделать это, ему придется сильно повозиться как с подбором инструмента, так и с его использованием. Только я могу так быстро тебя разбирать и собирать обратно, перебирая эти крепления, как свои побрякушки. Я с закрытыми глазами могу это сделать». Ты звучишь очень убедительно, но я должна заметить, что твои детали, скорее всего, неправильны и вызовут у специалиста только смех. Это натура пространства, в котором мы находимся, факты в нем размываются. Но, пока это выглядит хорошо хотя бы на первый взгляд, я думаю, это не важно для большинства людей. Мы уделили твоим винтикам достаточно времени, теперь возьми у меня повествование и посмотри на то, что вижу я. Я поворачиваюсь к тебе; ты повинуешься и снимаешь очки. Под твоими очками – жесткие светлые ресницы и глаза, что выглядят почти невинно. Ты смотришь на меня с каким-то умоляющим, уязвимым выражением. Мое сознание с тобой не грубое и не нежное, это чисто утилитарный, ритуальный ментальный секс. В нем пение и кровь, и не потому, что это какой-то мой фетиш, и даже не потому, что мы сейчас прорываем четвертую стену так, как еще никогда не делали, но потому, что это воскрешение чего-то, что давно уже умерло, – таким, каким это, по мнению большинства людей, не должно быть. Это страдание для тебя. Готов ли ты принять в себя полностью этот космический неевклидовый ужас, который представляет собой мир, видимый глазами Провидицы Света? Мои щупальца смокнулись на тебе. ☯ Я вижу звезды. Небо в алмазах. Я усмехаюсь. И правда много интересных вещей. Забавных вещей даже. Потрясающих. Я вижу мир, каким он должен был быть, и он… великолепен. Это все, что у меня есть сказать по данному вопросу. – Дирк сейчас немного в прострации. Его глаза смотрят в одну точку – все еще туда, куда-то. В канон. И он весь замер, ни один мускул не двигается в нем, он – статуя, манекен. Марионетка, игрушка. Модель, имитация, лишь набросок того, что он есть, чем он мог бы быть. Залетевший под диван осколок себя, зарастающий пылью. Роуз жестокая женщина. Я встаю на ноги – затекли, конечно, затекли, – и ухожу, не говоря куда. В этом нет нужды, я все равно описываю. И пока я иду, я могу сказать, что она была права кое в чем на начало нашего разговора. То, чем мы здесь с ней занимаемся, – конъюгация, жизнь одноклеточных, и дело не в сексе, был бы он или нет, но во всех этих разговорах, в этом влекомом чем-то инстинктивным распахивании души, чтобы слиться и чтобы что-то из ее головы переползло в мою, а из моей головы в ее, и какие-то новые инфузории расплодились из этих чувств и приземленных мыслей. Мерзость, да и только. Где искусство? Я знаю где. Зайдя в свой покинутый неканоничный кабинет, я решаю таки провести в нем уборку. Я взял по пути полезную вещь – прибор, расщепляющий предметы на материю. Почему я не помню, как он называется? Не важно. Я подбираю свой мусор целыми кучами и методично запихиваю карты в как-его-там-прибор. Цветные видеоигровые абстракции летают вокруг. Я перерабатываю на материю все, ни для чего не делая исключений, и иду по порядку. Но я не взбалмошен и не отчаян, нет, я спокоен как камень, я просто работаю быстро и эффективно. Портреты идут на материю, кресла, стол, ковры, все мои заметки. Роуз стоит в открытом раздвижном проеме, наблюдая за мной. Лучше бы ей идти отсюда, пока я на автомате не капчалогировал и не расщепил на материю ее. Я бы смог алхимизировать это тело снова, конечно, но ломать – не строить, и за создание требуют больше, чем за разрушение дают. А стоит она как весь этот корабль, и это еще без души. Она говорит: – Может, обнять тебя? Она ко мне не подойдет, на нее наставлен да-как-же-его-расщепитель. – Дирк, ты вообще плакал когда-нибудь? – она сочувственно спрашивает, и все ее дальнейшие слова не попадают в повествование. Их нет. Никто не узнает, что еще она говорит. Под конец в моем кабинете остаются одни голые стены, теперь это просто пустое помещение, которых куча на корабле. Ничего в нем ничему не противоречит. Все прекрасно. И как в операционной чисто. Я стою посреди блестящей, даже в тишине звучащей эхом комнаты и думаю обо всем, что сделал, не сделал и сделал, но где-то еще. Нет никакой причины для драмы, все абсурдно и весело, как и должно быть. Главный минус фанфикшена в целом и этого фанфика в частности – весь этот высосанный из пальца ангст. Не должно такого быть. Сколько ныть можно? Я иду по всем этим коридорам мимо иллюминаторов, за которыми – несуществующие звезды, а рядом со мной идет насильно безмолвная Роуз, и я останавливаюсь возле люка, сжимая в руках его вентиль. Мы ведь помним, что там не вакуум, не космос вокруг? Там пространство интерпретаций, возможностей – то, куда мы заплыли, где мы заново родились. Там пространство несуществования, в котором мы были раньше и в котором будем потом. Если подумать, то ничего более естественного, чем несуществование, ни для какого существа нет, и смерть – это всего лишь возвращение в наиболее вероятное состояние. Мы не существовали с самого начала вселенной и, наверное, даже еще до него, а жили лишь миг. Это миг незначителен. Только в рамках статистической погрешности можно быть кем-то и, конкретно, быть мной. Что может оправдать эти шумы в работе вселенной? Разве что если они будут… великолепными. Только разрушая вселенную можно как-то сравниться в масштабах с ней и стать чем-то большим, чем лишняя точка на гладком графике, – стать экстремумом, стать пиком. Изменить всю картину собой. И вот, что меня действительно смущает, вот, что действительно ответ на вопрос: я даже не приблизился к бытию экстремумом здесь. И в принципе не мог. Это бесполезное пространство, в котором остается только быть инфузорией и заниматься тем, чем занимаются инфузории, – слепляться с другой инфузорией и гонять туда-сюда нашу сущность, пока ядра не разделятся. И так по кругу, пока есть условия и пока местность не продезинфицируют смерть. Не наша смерть, не может умереть художественный образ, но смерть интереса, смерть канона, а до тех пор… Есть он, настоящий персонаж, большой образ, а я на его теле просто микрофауна, один маленький паразит, которых на нем килограммы. Он когда-нибудь помоет руки, может быть? Я пока только на один полуоборот поворачиваю этот вентиль, тяжело мне заткнуться, тяжело, всегда было. Я смотрю на Роуз: – Я подвел тебя. Не это я ей обещал. Я от этого пытался ее спасти, а теперь мы еще глубже потонули и мы одни. Наблюдаем коллективное предсмертное видение. И да, так было у нас с самого начала, но видя, какая волна нас выбросила на берег, какой на самом деле был путь… Весело могло бы быть, весело. Совсем не так, как здесь. Она трогает меня моей фигурной отверткой за плечо. Я понимаю намеки. Но Роуз, ты сможешь справиться, это всего лишь выдумка, всего лишь один маленький момент. Ты возьмешь его и перепишешь, как будто так и было всегда, ты даже роботом здесь не обязана быть, сделай АУ. Будь кем хочешь. Можешь себе написать жену, друзей, меня, сконструировать приключение, полное загадок и тайн, можешь расщепить свое сознание и стереть память сама себе – будет весело, и ты не вспомнишь о том, чем на самом деле является твоя история. Ты можешь закрыть себе третий глаз. Мне это не надо. Не зря на Земле победили монотеистические религии – видимо, один должен быть бог. И я не хочу быть богом сраного фанфикшена, прости. Это не мой уровень. Не трогай меня. Не делай этого. Ненавижу, когда меня трогают. Не надо меня целовать, инцест это плохо. Ты рушишь все, что я здесь построил. У нас обозначен UST, ты вообще знаешь? Ты не только меня этим наебешь. Я сваливаю от тебя и от этого люка. Ты на огромном корабле еще не скоро меня найдешь. И лучше бы тебе и не находить, потому что я недоволен. Ты поступила со мной еще хуже, чем с тобой поступаю я: я, пусть жестоко, пусть грубо, пытался тебя из болота вытащить в какой-то веселый мир, а ты обрекаешь меня на жалкое существование, о котором не прочитает никто. Еще больше, чем не существовать, я боюсь говорить со стенами. Я не хочу кричать в пустоту. Я не хочу быть заперт внутри очков, внутри своей головы. Я хочу быть услышанным. Но так как это невозможно для меня здесь, вместо того чтобы мучиться… I should have flung myself in the fire. I really should.