domine caeli

— Это не твоя вина. Слова гулом раздаются в голове, наслаиваются друг на друга, и время безжалостно застывает в огромной зале. Он не верит. Риз понимает, что сейчас, заполучив всё, о чем мог только мечтать, он как никогда один. Риз по своему опыту знает, что у сладостей горькое послевкусие.

«Мы войдем туда вместе, как семья».

Их губы лгут нагло, в лоб, но глаза — никогда; сталкивают с беспощадной истиной снова и снова, перед которой они полностью безоружны. У Риза башню сносит от её острого языка, бьющего во все его слабые места, во всё, что он пытается лихорадочно скрыть за абсурдными шутками и замечаниями невпопад. Глаза-малахиты шипасто прищуриваются, не пропускают ничего, с виду бы такие спокойные отравляют разум со всеми микросхемами, а он улыбается. Вот ведь… — Кретин, — мотает головой и поправляет закругленную по краям шляпку. Они отыскали Эдем и растворились в нем бе-зот-каз-но. У психопата был всего один ангел, Риз же заполучил в подарок небеса. Пандорский камуфляжный и Гиперионский желтый со скоростью света сменяет слепящий белый. С Фионой за руку безмятежность обретает вполне ощутимую форму; мысли красноречиво молчат, лавирующее в молочных заводях тело на вкус сладкое и терпкое. В этот раз Риз не стесняется и хочет еще, еще, еще, и кусочек мира в придачу, а, может, и весь. Он опрометчиво теряет счет дням, и лишь изредка Фиона тормошит его, дружески подбивает в плечо на грани, напоминая о чем-то отдаленном и таком неважном. Ненастье минует их, нет сомнений, он верит в лучшее и склоняется, чтобы целовать и ерошить медянистые волосы, как будто это самое главное. Вечно. Неотрывно. Цветы миндаля верно распускаются под одержимый шепот, под приятный скользящий сливочный сатин по коже, близко, над ухом, но смысл слов ускользает, и Риз не пытается его удержать. У него кровь закипает и приятно прибивает к вискам. — Стронгфорк? Ты серьезно? — всё смеется над ним, не переставая, украдкой проходя по контурам блеклых татуировок. Фиона по привычке хорохорится, спутывая все карты, а Риз всё никак не может оторваться, обвивая неоново-огненную прядь вокруг титанового пальца. Бирюзовые ногти впиваются в плоть, как инъекции морфия, и Риз чуть не забывает самого себя, припадая тонкими губами к её полусомкнутым векам. Дьявол кроется в деталях. Под режущие слух скрипки рай рушится на его глазах, обращается в самый извращенный кошмар, и улыбается уже Фиона. Призрачно, оставляя очередную колкость напоследок, которую Риз так и не вспомнит; зовя её за собой, он надрывает связки, и голос застревает в горле. Прошло пять лет; для него — целая жизнь в замедленной съемке. Продолжается и не думает останавливаться, а он не может поставить ту на перемотку. Фиона так и не вернулась, а перед глазами до сих пор стоит её лицо. У Риза не остается никаких сомнений:

небеса прокляты.