domine caeli

Ризу совсем не стыдно. Он крепко завязывает пояс на своей тоге, оглядывается вокруг, тяжело выдыхает, но и её ни коим образом без внимания не оставляет. Фиона распушивает свои львиные волосы, каскадом разливающиеся спереди, по груди, шифоновым складкам калиптры: судя по их длине, прошло не менее пяти лет, а, может, и все десять. Он времени отчего-то не чувствует, оно пластично и словно растягивается, а Фиона вся, от альфы до омеги — невыносимо_а роскошна, как и в первую их встречу, и только это важно. Почему-то, когда он об этом думает, она улыбается, и Риз не совсем уверен, что это совпадение. За её улыбку он готов отдать всё на свете, и, если хорошенько так подумать, уже отдал намного больше. По ночам он обнимает Фиону сзади, укрывает черной парчой, в отражении которой можно разглядеть такие чужие звезды, и утыкается в персиковую кожу шеи, в выступающие позвонки, заклиная, чтобы всё это никогда не заканчивалось. Они платятся за сомнения. Когда поутру она, не такая уж и циничная, спросит, что ему шептал далекий звездный свет, ответ все равно останется неизменным.

«Молчал».

— Я так и знала. Так холодно, точно коленом под дых, и неотрывно в глаза. А в то время Риз, сам себя не помня от счастья, с колотящимся сердцем нависает сверху и переплетает ладони со своими, однако недвижная рука вырывается и прикладывает его за шею. Всего лишь слегка. Не так, как в самых сокровенных снах Фионы ранее — сжимать горло честь по чести до тех пор, пока не испустит дух, и она наконец перестанет чувствовать пальцами бешено бьющуюся голубую жилку и слышать звучащий, как музыка, костяной треск.       Флёр обещанной победы. Не более чем отвлеченная мысль: такая простая, в чем-то совершенно наивная и пожирающая изнутри подобно болезни. Риз пьян достаточно, так уж получилось, и без вина, но эти слова действуют настолько отрезвляюще, что хочется просто-напросто исчезнуть, стать одним целым с мрамором на стенах. "Как же так?" Порой его любовь к Фионе превращается в самое настоящее наказание — промедление обходится дорого, зеленые глаза за малейшую тень сомнения не прощают. Перед сном она с невероятной тоской, пронизывающей всё и вся, целует его в мягкие, как и он сам, шатенистые волосы, и Риз подозревает худшее, пока его тонкие губы заговорщически, как в первый раз изучающе, осторожными изгибами проходят по лозам венок на запястьях. Пурпурное шелковое покрывало, змеящееся с ширмы, не давало разглядеть лица, но Фиона лицо Риза неприлично знает наизусть. Молчание Фионы тянется, звезды восклицают, молочные реки кичливо шепчут лишь об одном: скоро-скоро-скоро.

«Что мы наделали?»

Эти слова, распарывающие зарождающуюся мглу снова и снова, были последними в ту ночь, будут дальше распарывать Риза на все последующие.

Глаза… глаза-малахиты вынуждают напоследок цепенеть.