domine caeli

— Я увидел сон, в который был влюблен.

Знаешь, у меня есть друг. И он даже больший идиот, чем я.

На самом деле Риз порывист и немного резок; честно говоря, Фиона никогда не наблюдала за ним, но теперь это уже начинает бросаться в глаза. Особенно, когда его заносит на поворотах и после с металлическим гулом падают светло-серые, с переливчатыми нитями, гобелены. То ли она на него так плохо влияет, как знать, то ли... Она проводит по теплой алебастровой глади рукой, а потом поднимает на него взгляд, бегло вслушиваясь в слова и разливая амброзию из серебрящегося кувшина. Бывает, скажет тоже… Фиона, аки богиня из давно затерянной мифологии, заливается смехом и отвечает, на самом-то деле, жестоко: — Тогда ты рискуешь никогда не проснуться, — нараспев, и, немного погодя: — Стоп, ты что, уже накидался? Который раз в ответ видит эту противоречивую блаженную улыбочку. И… улыбается сама. Может, и впрямь пьян — так сразу и не скажешь. Что ж, языческие боги… так языческие боги. Они пьют терпкий напиток до дна, сплетая руки; Риз для этого даже вскидывает голову, а после внезапно подается вперед. Пить с ним на брудершафт и как бы невзначай целоваться Фиона даже привыкла, но вот стукаться лбами каждый раз выбивает из неё дух. Несчастную струйку вина с кончика нитевидных губ она коротко убирает кулаком, как если бы это была кровь. Да-да, между ними, в прошлом она замечательно ему двинула разочек и, на памяти Фионы, разбила губу. Только вот сейчас во взгляде Фионы, в каждом её жесте за привычной ехидностью так и сквозит какой-то лютой сестринской заботой, которая с непривычки даже немного пугает. Совсем чуть-чуть. Он внимательно вглядывается в знакомо-незнакомую зелень глаз, и, если уж на то пошло, спрашивает мимоходом: — Фиона, тебе лет-то сколько? — Двадцать девять, — она закатывает глаза. — Ты меня на два года младше, дурень. — А порой кажется, что на все десять, — подводит Стронгфорк и театрально отпивает побольше. — Не могу поверить. Мы настолько старые? Риз всегда был таким… юным. В карим и синтетическом золотистом глазах находит отражение бело-серебристое пламя всех зеркал в гостиной, делая радужки практически бесцветными.

Огонь вспыхивает с новой силой, и Фиона околдована им.