Так решила судьба

Откуда взялся Горелый, толком уж никто и не помнил. Бабка Рени, что первой его встретила, давно померла. Хотя и любила она рассказывать, как три года назад на пороге их убежища возникла страшная высокая фигура, чёрная с головы до пят и провонявшая гарью, но в подробностях путалась. «А пришёл от с той стороны, а потом возьми да и повались мне в ноги», — хрипела она, узловатым пальцем всякий раз выбирая новое направление. Бродяги — народ с сердцем не особо жалостливым, но и не с каменным. Кинули рогожку в угол, да отливали в плошку пару ложек из общего котла, в остальном предоставив пришлецу выкарабкиваться самостоятельно. Цапка, будучи тогда ещё несмышлёной девчушкой, поначалу побаивалась огромного, закутанного в тряпки, даже на человека не сильно похожего, незнакомца. Первые дни лежал он, страшно глухо стонал и всё скрёб пальцами утоптанный пол, присыпая сырой землёй ожоги. Наконец однажды потянулся к миске, но руки его не слушались, не справлялись с ложкой; а лакать по-собачьи, как безрукий Черенок, чужак, очевидно, не мог или не хотел. Промучился долго, но лишь расплескал варево, так и не донеся до рта. Цапка тогда встрепенулась, забыла про свои страхи, сердце сжалось от невыносимого зрелища и привело её в угол раньше, чем она успела осознать, куда идёт. Ей как будущей море в супе зачерпнули целую картофелину и кусочек кроличьей лапки: она оставила вкусное напоследок вместе с несколькими ложками жижи. И хоть рот наполнялся слюной при одном взгляде в миску, терпеть это всё же было легче, чем пощипывание в глазах, когда она смотрела издали на оставшегося голодным обгорелого. Чуть не отпрыгнула назад, когда на пугающем закопчённом лице открылись серьёзные серые глаза. Выражение их было расстроенным, страдающим, при этом в чём-то по-детски наивным. Похоже, помнится, глядел скудоумный Янко, когда притащил сюда белолапого кутёнка и играл с ним до вечера. Затем Род отобрал пса и унёс на кухню. Цапка, как и все, набросилась на мясо, но взгляд Янко заставлял встать кушанье поперёк горла. Так вот, даже тому было далеко до того, как посмотрел на неё Горелый при их знакомстве. Сложно было понять, где заканчивались перемазанные лоскуты ткани и начиналась кожа. Места, не прикрытые одеждой, сочились непонятной влагой. Ужас и отвращение внушало всё: но хуже всего была шея, на которой под тряпками цвела широкая кровавая полоса. Сейчас бы она выходила его в считанные дни, не отходила бы ни на минуту. Тогда же она неумело, не зная, как приноровиться, присела рядом и подносила ложку за ложкой к его губам, наблюдая за тем, как пятно свежей крови расплывается всё шире с каждым глотком. Как только чашка опустела, рванула обратно и забилась в укромное место. Может быть, ничего бы и не случилось, если бы Цапка не пришла кормить его снова вечером. А затем ещё и ещё. Когда страшные ожоги помаленьку затянулись, брови и ресницы отросли, стало понятно, что Горелый не настолько стар, как ей думалось. Когда он впервые неловко, смущённо улыбнулся одной стороной лица, Цапку словно ошпарило осознанием того, что он даже младше Рода. И с каждым днём он всё сильнее казался ей озорным мальчишкой, запертым по несчастливой случайности в огромном измученном мужском теле. Тогда ей позволяли многое: на проделки растущих мор смотрели сквозь пальцы. Как-то само собой получилось, что всё свободное время она начала проводить с ним, пусть общение и было несколько односторонним. Говорить Горелый не мог: кто-то подарил ему улыбку смерти — разрез от уха до уха — задев трахею и голосовые связки. Только хрипел и булькал иногда, когда пытался смеяться. Теперь, в свои четырнадцать, Цапка точно знала, как важно убедиться, что жертва мертва, даже при таком довольно безотказном способе убийства, как перерезание горла. Пример неудачной работы почти всё время маячил у неё перед глазами. К тому моменту, когда старое платье стало тесно в груди, а подол перестал скрывать колени, на Цапку начали смотреть по-другому. Отвели ей отдельный завешенный угол, сшили несколько нарядов в пол, и каждое утро кто-нибудь из женщин приходил расчёсывать длинные чёрные волосы, с которыми она самостоятельно уже не справлялась. Во взгляде Рода часто читалось что-то такое, от чего холодок бежал по спине, однако к действиям он не переходил: прекрасно знал, сколько денег бродяги могут получить за нетронутую мору. Даже целоваться с парнями ей не разрешалось: тренировала же её, обучая особому любовному искусству, коренастая смешливая Келиг. Дружба с Горелым запросто могла бы попасть в список запретных вещей, но Цапка взбеленилась, пригрозив сбежать или убить себя в случае, если ей не разрешат проводить с ним время. — Он даже не мужчина, у него всё там обгорело, — заявила она, наморщив нос, бабке Ломи. Та подумала, пожевала губами и больше не возвращалась к этому разговору. То, что сказала Цапка, правдой не было, но, в конце концов, врать её научили именно в убежище. На самом деле она бесчисленное количество раз видела, как Горелый купался в реке, и никаких отличий от других бродяг мужского пола в его теле не было. Если не считать шрамов от ожогов и ран, но к ним она со временем привыкла настолько, что уже не представляла его иначе. Она запрещала себе думать об этом наяву, но не имела власти над снами. В них Горелый был другим: радостным, хорошо одетым и говорил: «Пойдём со мной». Или ещё более приятные слова. А потом вёл её к кровати, настоящей шикарной кровати, на которых спят принцессы. Голос каждый раз был другим, но содержание сна оставалось неизменным, заставляя её просыпаться с колотящимся сердцем. И заливаться дикими злыми слезами, когда она осознавала, что ничего этого нет и никогда не будет. Цапка пробовала научить его языку жестов, но пострадавшие пальцы до сих пор плохо сгибались, к тому же Горелый часто словно забывал о её присутствии. Он мог отвлечься на цветок, бабочку или муравья, и целыми часами восхищённо наблюдать за бурлящей жизнью природы. Беспокоить его в такие моменты было бессмысленно. Цапка молча сидела рядом и ждала, когда он вновь обратит на неё внимание. Она готова была ждать всю жизнь, даже не будучи уверенной, что та у неё будет долгой.

***

Сегодня они сидели на дубовой ветке, в том месте, где он однажды ей показал. Ветка была толстой и нависала над водой. Достаточно низко, чтобы даже если она когда-нибудь сломается, им грозило всего лишь незапланированное купание. — Через год, всего лишь через год, — Цапка отвернулась, царапая кору дерева. — Меня нарядят, украсят и отдадут какому-нибудь толстому богатею. И я должна буду делить с ним ложе, пока не найду Повод убить. А затем ещё добежать до святилища под защиту. И ответить так, чтобы меня не выкинули. Знаешь, у какого числа мор это получается? У нескольких десятков из тысячи. Горелый что-то сочувственно булькнул. Он показал на горизонт, затем обвёл рукой всё, что их окружало. — Да знаю я, что могу пойти куда угодно. Но в убежище… они столько на меня потратили, они приютили меня, вырастили. Было бы неблагодарностью поступить иначе. Только представь, сколько оров за меня отвалят. А если меня ждёт успех… Это целое состояние. Ты же видел малышку Мил, которой переехало ноги телегой? Как я могу оставить без помощи таких, как она? Цапка мотнула головой и недовольно поморщилась. Волосы цеплялись за всё подряд, зря она сегодня решила их распустить. Наверняка вернётся домой, нахватав репьев, как дворовая шавка. Горелый утешающе похлопал её по плечу. Прикосновение было лёгким и даже приятным, но отозвалось в ней привычной краткой внутренней болью. Сегодня он вёл себя на удивление нормально, и так просто было забыться. Чего делать было ни в коем случае нельзя. — Мне было семь, когда я видела мору. Она отравила господина Лаберау, владельца огромного поместья. Выехала из ворот на лошади, пока слуги не спохватились, и отправилась в город. Я видела, как она скакала в храм святой Деллы — я просила в тот день милостыню. Она была самой красивой женщиной, что я видела в жизни. Её светлые волосы, не прикрытые ничем, развевались на ветру, белое платье было разорвано на груди, босые ноги испачканы грязью, но на лице сияла уверенность. Мора не сомневалась в том, что поступила правильно и нашла нужный Повод. И даже в таком беспорядочном виде она выглядела святой, мученицей, имеющей право на мщение. Она спешилась у двери храма, поклонилась перед тем, как войти, и никто не сомневался в том, что убийство будет признано. Её даже не пробовали остановить. Тем более что господин Лаберау запорол насмерть без причины далеко не одного раба, и любви к нему особой никто из простонародья не питал. Цапка остановилась перевести дух. Грустно посмотрела на Горелого. Тот уже не слушал её, растирая в пальцах свежий весенний клейкий листок и наблюдая за облаками. Она всё равно продолжила, для себя самой, чтобы ещё раз проверить свою силу воли. — Дверь храма вскоре опять распахнулась, и мора очутилась на улице. На этот раз в ней не было ничего от святой. Она тряслась от ужаса и всё пыталась прикрыться, собрать платье на груди, сминала пальцами тонкую ткань. Почему-то это я помню лучше всего — эти блуждающие, ползающие по белому шёлку пальцы. Она встретилась взглядом с толпой, постаралась выпрямиться и вновь принять горделивый уверенный вид, но тут же сникла. И это стало её концом. Вначале летели лишь камни, затем, видя, что она даже не закрывается руками, люди осмелели и начали подбираться ближе. Женщины рвали прекрасные светлые волосы, мужчины… — Цапка сглотнула. — Даже когда она была уже мертва, её тело не оставляли в покое. Все словно обезумели. В этот же день на рынке продавались костяшки пальцев и локоны виноватой моры, чудесные обереги и приворотные амулеты, редкий и исключительный товар… Она сорвалась на всхлип и прикрыла рот рукой. Стиснула зубы. — И знаешь, что случилось, когда я вернулась в убежище и рассказала, что видела? Меня отругали за то, что я не принесла кусочек. Цапка зажмурилась, не в силах больше сдерживать слёзы. Она даже не сразу поняла, что произошло, когда что-то большое и тёплое обвилось вокруг — просто уткнулась лицом в неожиданную опору. В этот день Горелый впервые её обнял.

***

— Как тебя зовут? Не могу же я звать тебя Горелым всю жизнь, — не отставала Цапка. Он лишь смущённо пожимал плечами, всем своим видом показывая, что и рад бы, но не помнит. Цапка развалилась рядом с ним на земле, потихоньку потягивая из чашки хмельную жидкость. Лучше было даже не спрашивать, из каких кухонных отходов Солна варит эту отраву, но кружила голову она что надо. Девушки плясали в тесном кружке у костра, подбирая пестрые юбки. Босые ноги резво сверкали в воздухе, когда кто-нибудь из решивших присоединиться парней кружил плясунью на весу. — Скажи мне своё имя, и я для тебя станцую, — Цапка положила голову ему на плечо. Они сидели в тёмном уголке, так что вряд ли их кто-то мог заметить. — Напиши. Это же так просто: вот я Цапка, видишь? Ц-А-П — забыла что дальше, а, вот — Г-А. Она гордо уставилась на кривые буквы, выведенные на земле пальцем ноги. Горелый засмеялся. — Ты даже так не можешь, — обиженно фыркнула она. Малышка Мил захлопала в ладоши, когда Келиг посадила её себе на плечи и пустилась в пляс со всеми. Цапка, улыбаясь, так увлеклась наблюдением за ними, что не сразу заметила, как Горелый пытается обратить на себя её внимание. Он показал ей, как выводит буквы на ладони, затем очертил лист побольше, размером с книжную страницу. Она опустилась перед ним на колени, заглядывая снизу в лицо. — Бумага? Ты хочешь что-то написать? Получив утвердительный кивок, Цапка устремилась внутрь убежища быстрее ветра. Стоило торопиться, пока он опять не отвлёкся. Она же точно знала, куда идти. Бабка Ломи хранила у себя завёрнутыми в тряпицу, как величайшую драгоценность, пузырёк чернил и несколько листов бумаги на случай подачи прошения важному лицу. Писать, правда, было нечем, и Цапка, в растерянности оглядев комнату, не сразу, но догадалась заглянуть в сундук. Среди нищенских лохмотьев отыскалась потрёпанная, но всё ещё нарядная шляпа с бодро торчащим гусиным пером. — Ну не убьёт же она меня, — пожала плечами Цапка и без лишних раздумий лишила шляпу украшения. Прижимая позаимствованное к груди, прокралась обратно. Села рядом с Горелым в ожидании. Прикусила губу от волнения. — Тебе, наверное, плохо видно, но если мы подойдём ближе к костру, они сразу заметят, что я взяла это без спроса, — извиняющимся тоном пояснила Цапка. Тот, щурясь в полутьме, окунул перо в чернильницу и неуверенно, разбрызгивая капли, дрожащей рукой вывел что-то на листе. Протянул ей. Она на секунду закрыла глаза, а когда открыла, её захлестнуло разочарование. Меньше всего это было похоже на буквы. Какая-то мешанина линий, образующая беспорядочный завихряющийся узор. — Спасибо. Это не имя, но я благодарна за то, что ты пытался. И я всё равно станцую. Цапка допила содержимое чашки до дна, аккуратно положила лист рядом с Горелым, который зачем-то поднялся и выпрямился во весь рост. Подвязала красную юбку, с одной стороны задрав её почти до бедра. Её появление у костра приветствовали одобряющими хлопками. Валько заиграл на своей дудочке новую мелодию. Она смотрела только на него, надеясь, что он не отвлечётся, не отвернёт головы, не пропустит ничего из её отчаянного танца, посвящённого — до последнего движения — лишь ему. Лента не выдержала и волосы распустились, черными крыльями взметнулись в воздух; Цапка промокла с головы до ног, пот заливал лицо; она наступила на острый камень и чуть пошатнулась от боли, но не прекратила плясать. Все лица сливались в одно, когда она кружилась, но даже так она чувствовала, что он смотрит. Музыка начала затихать, и Цапка выбросила в его сторону руку, последним, умоляющим жестом. Затем плавно пошла, не оглядываясь на остальных. Остановилась перед Горелым, обняла за шею, заставляя склонить голову, и коснулась его губ самым лёгким из поцелуев, на который была способна, несмотря на сжигавшее её изнутри пламя. — Девка, что ты творишь? — Род, подоспевший сзади, грубо схватил её за руку. — А ты тоже её не трогай особо, всё, в возраст вошла, видел же, как пляшет, — прошамкала бабка Ломи. Её взгляд устремился к светлому листу. Она, кряхтя, наклонилась и подняла его с земли. — Это моё! — сорвалась на крик Цапка, тщетно пытаясь высвободиться. Род, не упуская возможности, прижал её к себе крепче. — Откуда это у тебя, девочка? — на морщинистом лице застыло обеспокоенное, даже испуганное выражение. — Да, я украла бумагу из твоих запасов. И что? Половина наших ворует ежедневно, — с вызовом сказала Цапка. — Да нет, глупышка. Откуда эта подпись? Бабка Ломи ткнула в чернильный узор. С неожиданным проворством бросилась к костру и у света вгляделась ещё раз, ведя пальцем по линиям. — Если мои старые глаза меня не обманывают… Прошлый король не выносил, когда подделывали его подпись на документах. Поэтому изобрёл свою схему написания имени одним росчерком, не отрывая пера. Если наклонить бумагу на себя, вот так… «Король Ромуальд Первый», — прочитала она. — Говорят, что это написание не удавалось подделать никому, другое дело, что в последние годы правления он просто бездумно подписывал всё, что ему подносили. — Да ты спятила, бабка, — Род отпустил Цапку, выхватил лист и принялся изучать его, поворачивая в разные стороны. — Откуда тебе бы знать, как выглядит подпись короля? — Моя дочь. Она служила при дворе. Принесла мне как-то выброшенный клочок, на которой король тренировался, потому что спьяну никак не мог повторить свою же хитроумную выдумку. Ринна была такой хорошей и послушной девочкой, но не могла удержаться от того, чтобы похохотать со мной над его каракулями. Я тогда была так горда, что моей дочери позволено убираться в кабинете короля, даже втайне надеялась, что рано или поздно он обратит на неё внимание. А затем случился пожар. Ринна уже спала, устав от подготовки к празднику, и не успела выбежать… — в глазах Ломи мерцали отблески света костра. Она поджала губы. — Простите старой женщине её склонность к отвлечённым воспоминаниям. Что я имею в виду, так то, что, вероятно, кто бы это ни написал, он и есть бывший король. Чернила ещё не просохли, поэтому я и спрашиваю, девочка, где ты это взяла? Внимание всех оказалось прикованным к Цапке. И хотя она знала, что не должна, наверняка не должна выдавать Горелого, всё равно невольно бросила беглый взгляд в его сторону.