Хэллоуинские АУшки

Было темно и пыльно. На полу крошево камня, на стенах фрески. Сквозь расколотый витраж оконной розы пробивался розоватый лунный свет. Шумел дождь, в голове тоже шумело, но иначе. Арсений поднялся, неловко оперевшись на алтарный камень, прислонился к нему крестцом и осмотрелся. Старая церковь безмолвствовала. Сломанные лавки безобразной грудой валялись у стен, подсвечник, потемневший от времени, лежал, согнувшись, у двери. Рядом с ним, судя по всему мёртвый, валялся Эд. До сих пор Арс считал, что убить горгулью можно только разбив ей голову, но татуированный не дышал и не двигался, что явно указывало на отсутствие жизненных функций. Со спины обдало воздухом, взвилась пыль, рядом опустился Антон. В белом хитоне, он сложил свои перистые крылья за спиной и, состроив на лице выражение страдания, протянул тонкую руку к лицу демона. — У тебя кровь, — прошелестел ангел, глядя белыми, лишёнными зрачков глазами, но коснуться не решился. Арсений облизал губу — и правда, солоно, значит, всё-таки разбил. Груда камня, до этого безжизненной тушей лежавшая на обломках скамей, завозилась. Крылья, чем-то похожие на Антоновы, но только серые, с заострёнными на концах перьями, раскрылись. Тощая спина заметно напряглась под их весом, но горгулья смог удержаться, не упасть. Напротив, списанный со счетов Арсением, Эд оттолкнулся от пола, встал во весь свой рост, повернулся к парочке у алтарного камня. — Думали, я сдох? — хрипло поинтересовалось каменное изваяние и, ухмыльнувшись, подтянуло сползшие джинсы. Повезло Эду, что скульптор, его создававший, не высек хвост. Иначе ходил бы он голожопым всё время. — Эдя? — голос Антона дрогнул, стал на пару октав выше, выдавая волнение — ангел беспокоился из-за ссоры любовников, ну конечно. Этой канители так и тянуться, пока один из них не убьёт второго — Антон всё равно не выберет, будет смотреть своими белёсыми глазами, ломать тонкие руки и говорить, что любит. Обоих. Сильно. Арс сплюнул на пол. В пыли взвилась тоненькая струйка дыма — камень поплавился. Ангел же, подойдя к горгулье, обнял его, прижал к груди, как что-то нестерпимо дорогое, хрупкое. Смотреть тошно. — Арс, — донеслось глухое, хриплое. Весь забитый татуировками, — умудрился же сделать, чёртов фрик — Эд протянул руку, пригласил обняться. От этого жеста веяло одновременно и любовью и злостью. То что надо. В конце концов, раз уж прибить не получилось, придётся жить так. Зря только церковь разнесли. Впрочем, красиво всё равно. Арсений подошёл ближе, обнял обоих, сжал крепче, нырнул под каменное крыло, прижался к прохладной груди и услышал, как заполошно в ней бьётся каменное же сердце. А говорят, что те, у кого оно такое, не умеют любить. Глядя на то, как этот дурачина со щенячьим восторгом целует сладкие губы ангела, чувствуя, как колотится его сердце, Арсений точно понял — ни черта-то они не знают. И тоже потянулся за поцелуем, лизнул шершавые серые губы Эда, прижался к тёплым Антоновым и прикрыл глаза. Идеально.