Пусто

      Кацуки казалось, что тот смотрит насмешливо. Маленький мальчик с веснушками и длинными кучерявыми волосами протягивал руку, предлагая помочь. Зачем? Когда на него смотрят вот все они… Очередная насмешка. И на глазах у всех. Лучше уйди и сделай вид, что плевать. Так гораздо лучше.       Везде эта гребанная насмешка.              Только Изуку Мидория способен на подобное.              Зачем нужно было так улыбаться и пытаться защищаться одними кулаками, когда у тебя и без того уже проснулась причуда? Влипи ты, как следует, как заслужил, и сочтёмся! По-братски, по-дружески - неважно.              Встань ты наравне со мной.              Ты можешь.              У Кацуки мозги на бикрень лезли, пытаясь понять эту сложную, совершенно не детскую стратегию, которую провели против него эти пронзительно изумрудные глаза. Как можно было годами таить в себе столь огромную силу и вечно подставляться под удар. Глупо же. Безрассудно.              Один раз ты проехался щекой по асфальту от тяжёлого удара по лицу, другой - отбил себе задницу, падая на неё от грубого толчка, ну третий ободрал себе локти о доску, когда повалился на неё от того, что я ударил… Весь список увечий перечислять? А слёзы сколько пролил бессмысленных ради этого фарса?       Всё ради роли, да? Всё ради этой сладкой мести.              Кацуки смотрит, долго и напряжённо, как Мидория использует квирк на первых тренировочных. Пересматривает, откатывая видео назад и назад. И назад. Вспоминая, как собрал их Айзава на спорт площадке, проверяя их способности. Ещё тогда, в самый-самый первый раз. Он завороженно смотрит, как летит мяч, пущенный далеко-далеко сильной, отчаянной зелёной стрелой. Пальцы Мидории побагровели, наполняясь кровью изнутри; израненные, покромсанные кости; и боль, что искрилась в лице вперемешку с решимостью. Как такое открытое лицо могло столько лет врать ему в глаза ради этого момента? Зачем…              Может, всего лишь двойник. В одночасье Мидорию Изуку разом подменили, так может действительно дубляж, а он и не заметил. Всё те же веснушки и нос, те же кудри непослушных волос и слезы в глазах всё те же.              Вспоминая собственные сопли, пролитые в тот день с бессильной злобой на всю несправедливость этого мира, ему хочется себя убить. Ну не выдержал напора, с кем не бывает. Но не при этом же слабаке.              Хотя слабак тут только ты, Кацуки.              Так ведь он сказал ему на третьем году обучения? Даже не выплюнул с раздражением, трясясь от ярости, не обжег эмоциями, а дыхнул холодом похлеще квирка Шото. Просто сказал и все. Без всякого выражения, с пустотой в голосе. Они всегда сражались; в одно время даже подружились, когда Бакуго узнал правду о нем и олмайте, когда все пазлы встали на места и злоба улеглась. Участвовали совместно в миссиях, прикрывали друг другу спины. Второй год в Юэй выдался тёплым, всколыхнул все освобождённые от ненависти чувства. Кацуки тогда дышал свободно. Но Изуку больше не улыбался ему, как прежде. Одаривал вежливой улыбкой, которая "для всех" - дежурная такая, на все случаи жизни. Незнакомцам и то шире скалился - и всё. Все закончилось, когда льды только тронулись.              Это началось ещё в первый год, если подумать. Изуку все стучался в его двери, кричал и кусался, как котенок, оставленный на улице; все пытался добиться хоть какого-то ответа. Кацки плевать на это хотел. Гордый, уязвленный и неприступный; единственная вершина, которую Деку не покорил. Хотя… Всё совсем наоборот.              Просто гора оказалась слишком глухой. И теперь сама шла к Магомету, начихав на эгоизм. Да, Бакуго втоптал себя в грязь только ради единственного: "Ты мне нравишься". Ради вот этого вот всего.              - И давно ты, ну, - Изуку помялся, потирая шею и смотря куда-то ему под ноги. Вздохнул и на выдохе вымолвил быстро: - записал себя в гомосексуалисты?              Шёл последний год обучения. Самая пора подросткового созревания, гормоны бушуют, напевая трали-вали.              Кацуки уверен на все триста (чтоб эту шутку про тракториста), что ещё с детства, не зря же он стирает правую по ночам, дроча на этот светлый образ. В детстве не дрочил, ладно.              - Давно, Изуку, - это имя далось ему паршиво сквозь стиснутые зубы. Он вздохнул, засовывая руки в карманы свободных штанов. Он пришёл к Деку домой, чтобы, наконец, изъясниться; схуяли он должен признаваться, что дрожит. - И что, блять, дальше?              Они уставились друг на друга, и Бакуго понял, что давит. Мидория в извиняющемся жесте поджал губы.              - Прости, Кацуки, - неожиданно расслабляется он (и когда это милое "Каччан" вдруг поменялось на нейтральное "Кацуки"?). - Не могу ответить тебе взаимностью. Я встречаюсь с…       - Круглолицой, я знаю, - грубо перебил Бакуго, пытаясь не чувствовать гулко стреляющего сердца по ребрам. Было больно, в груди щемило. - Но я в курсе, что ты подкатывал к двумордому. Как ты это объяснишь?       - Это не твоё дело, - заметил Деку устало, скрещивая руки перед собой. - И было уже давно.       - Ага, на каникулах после первого курса.              Кацуки и сам не понимал, на что злится. Злоба помогала стихнуть той открывшейся воронке в сердце, что затягивала в себя магнитом чёрной дыры. Он падал, не желая чувствовать падения, но неизбежно его приближая.              - Что ты хочешь от меня? - прикрыв глаза от недовольства, заметил Изуку, привалившись к косяку собственной двери. - Что бы я понял свою ориентацию, бросил Урараку и примчался к тебе, вереща от радости? Ты мне не нравишься, Кацуки, мне это надоело. Уходи.              Он закрыл за собой дверь, не дожидаясь ответа. Точнее, хлопнул её с такой силой, что в лицо дохнуло пылью. Она осела на языке и попала в глотку, неприятно свербя при каждом судорожном вдохе. Бакуго стало тошно. Добравшись до своей квартиры, он блевал, чувствуя, как что-то сжимает его желудок в тисках, стоит только мыслью перенестись на этот разговор. Чёрная дыра разверзлась. И он пал, заглатывая космический мусор.