Безымянный

Пахло морем, травой и отчего-то перезрелым гранатом так, что кружилась голова. Со всех сторон гудел ветер, будто пойманный в замкнутое пространство. Как воздушные потоки, так и Чуя загнал себя в ловушку, из которой не было выхода, где оставалось ждать смерти. Они отправились в особняк и угодили в капкан, который, возможно, приготовил сам кочевник. Не следовало ему доверять. Нужно было действовать по старинке: сражаться, невзирая на численное превосходство противника, рисковать жизнью Кёки и собственной. Он не рискнул и в итоге потерял всё. Чуя неохотно открыл глаза. Те болели, словно он бодрствовал по меньшей мере неделю. Знакомые стены, старая-добрая кровать, из которой то тут то там вылезли перья, окно, затянутое мутной пленкой, — это был его дом, где Чуя жил изгоем последние несколько лет. Взгляд остановился на кочевнике, который стоял около двери и сжимал в обеих руках плетеную корзину. Интересно, как долго он изображал гвардейца в почетном карауле и не двигался? — Ты грохнулся в обморок, — начал он, крошечными шажками подбираясь к кровати. — Помнишь? Не знаю, что делают в подобных случаях, но здесь витамины, — он поставил корзину у изголовья и присел на краешек постели. — Да ты весь горишь! Это, должно быть, из-за того, что я рядом? — шутливо поинтересовался кочевник, и его ладонь легла на колено Чуи. — Я сейчас тебе руку сломаю, — повторил прежнюю угрозу Чуя, и кочевник сердито отвернулся: — Спасаю тебя, тащу через весь город, а вместо благодарности получаю обещание покалечить. Будто бы иных слов не знаешь. — За что благодарить? Ты привел нас в дом, где была устроена засада. Напавшая на Кёку женщина явно не из штата прислуги. Она из ваших, из племени северян? Не похожа на надзирателя. А взрывы? Слишком грубый метод, как раз в духе дикарей. — Понятия не имею, кто эти люди, — покачал головой кочевник. Он вынул из корзины круглую бутылку из черного стекла и протянул Чуе. — На вот, лучше выпей, чем впустую рассуждать о былом. Пробка с хлопком вылетела из горлышка, стоило ее коснуться. В нос ударил аромат граната, а вязкая горячая сладость обволокла горло после первого глотка. Чуя невольно улыбнулся: — Всё-таки обворовал того богача. — Господин Сайджи не заметит. С учетом ущерба от разнесенного гостиного зала и разбитых витражей, пропажа бутылки вина выглядит мелочью. Самое главное, что ты жив, дома и в относительной безопасности. Тебя не засосало то жуткое облако, силы и здоровье придет в норму, а душевные раны я помогу залечить так быстро, что не заметишь как. — Ты их не залечишь! — резко оборвал его Чуя. — Барышня Изуми погибла, и это конец всему! Вытащив из особняка и не позволив сражаться, ты не спас меня, а обрек на смерть. — Что? — в недоумении переспросил кочевник. — Как? Кем бы ни была для тебя та девчонка, это не повод считать свою жизнь конченной. Я не для того встретил тебя здесь, бегал хвостиком весь день и вытягивал из передряг. Не для того, чтобы ты опустил руки и отчаивался. Всё обязательно наладится. — Уходи, — Чуя сделал несколько глотков и в горле запершило, но он твердо решил осушить бутылку за раз. — Я понимаю, какие цели ты преследовал. — Еще один крупный глоток. — Возвращайся через две недели, если захочешь увидеть меня. — Он кашлянул и откинулся к стене, ощущая, как алкоголь тяжело падает в желудок и растекается по венам, добирается до мозга, стучит в висках и ушах. — Я буду здесь. Сделаешь со мной, что пожелаешь, на что хватит фантазии. Угрожать не стану. Да, думаю этого хватит… Двух недель достаточно… А сейчас уходи. — Как скажешь, — прозвенел металлический голос из-под маски. Кочевник не спорил и больше не пытался переубедить Чую, а ушел, как тот и велел. Вернется ли? Конечно, он ведь манипулятор и лис-извращенец, и вряд ли упустит возможность превратить Чую в свою секс-игрушку. Что ж, пусть попробует. Если справится с тем бесконтрольным существом, в которое тот скоро перевоплотится.

***

— Итак, ты всё еще красный, как будто в кипятке обварился, — прохаживаясь из угла в угол, рассуждал кочевник. — Нужно было в лекарскую лавку зайти, приобрести там что-нибудь, а то я совершенно не разбираюсь, как ухаживать за больными. Впрочем, аптекарям безразлично, что продавать, и запросто в могилу сведут… А ведь это недурная идея. Может, пособие есть, чтобы легко и быстро? — Зачем ты опять пришел? — зло пробубнил Чуя. Он со вчерашнего дня не выбирался из постели и теперь повернулся к стене, не желая видеть кочевника. — Я не болен и не надо меня лечить. И ты должен был явиться только через две недели. — Слишком долго. Вчера я не стал возражать, поскольку ты был явно не в себе из-за жара и гибели той девчонки. Но, смотрю, ничего не изменилось и это по-прежнему трагедия. — Долго?! — Чуя едва не скрипел зубами от злости. Нахмурился и развернулся, садясь в кровати. — Ждать не намерен? Собираешься каждый день мозолить мне глаза и напоминать, из-за кого умерла Кёка? А ну-ка иди сюда! — он хлопнул по неровному матрасу. — Зачем? — недоверчиво спросил кочевник и отступил на шаг. — Получишь, чего добиваешься. Если две недели, паршивая похотливая тварь, не выдержишь, то давай прямо сейчас, а после вернешься на свою помойку. Я уступаю. Ну же, не стой столбом! Или засмущался ни с того ни с сего? Тогда ради чего преследуешь меня? — Хочу говорить с тобой, — неуверенно, с опаской произнес кочевник, — смотреть на тебя, видеть, что ты жив и счастлив. Я хочу попробовать исполнить твои желания, сделать то, что кроме меня никто не сумеет. — Это невозможно. Я не стану счастливым, а скоро и живым не буду. — Из-за той девчонки? — кочевник уже не скрывал досады. — Кем она была для тебя? Впрочем, — торопливо мотнул он головой, — кем бы ни была, ее больше нет, поэтому не думай о ней. — Никем. Она мое задание, — вздохнул Чуя, — а я ее телохранитель, был им и остаюсь до сих пор. Мне уготовано следить за ее безопасностью, и даже сейчас, когда Кёки не стало, я не свободен. Я дал клятву, которая впиталась в мою кровь, но не исполнил обещание. Теперь оно убьет меня. Может, через месяц или чуть больше — как повезет. Повезет ли? — Чуя откинулся обратно на матрас. — Когда тебя каждый день и каждую минуту поджигают на медленном огне, однако не достаточно сильном для моментальной смерти, это считается удачей? Смерть — не самое страшное. Он боялся другого: того, что будет предшествовать кончине. Чуя посмотрел на ладони, обтянутые перчатками. Если бы он был уверен, что сумеет активировать Порчу, прежде чем перестанет осознавать себя человеком… Но он сомневался. Чуя перевел взгляд на кочевника. Тот неподвижно стоял и не произносил ни слова. — Уходи! — злобно рявкнул на него Чуя. — Убирайся из моего дома! Не насмотрелся еще, не наговорился? Я не болен, и ты не поможешь. — Я знаю. — До чего же глухо и сдавленно звучал его голос! Он будто бы говорил сквозь ком в горле. — Знаю, как любой одаренный, что такое кровавая клятва. И да, у меня нет способа ни спасти тебя, ни ослабить боль. Но я не уйду, по крайней мере, не сделаю этого один. За окном чудесная погода, — решился он приблизиться к кровати и протянуть Чуе ладонь. — Прогуляемся? — Отвали! Не надо меня жалеть, это отвратительно. Хочешь бродить вдоль речки или по лесу, иди, и оставь меня в покое. — Без тебя скучно, — печально выдал кочевник, но Чуя отвернулся к стене, демонстративно прекращая разговор. — Прости, я считал, что помогаю тебе там, в особняке. Чуя закрыл уши ладонями, чтобы совсем не слышать и без того еле звучащий голос. И это тот самый человек, кто называл Чую тугодумом?! Если кто-то из них идиот, то именно кочевник — темный чародей, управляющий гравитацией, почти неуязвим, и ни камнепад, ни взрывы, ни лавины острых осколков стекла ему нипочем. Как было глупо не понимать простых вещей и лезть его спасать! — Дурень, — проворчал Чуя. — Я всё слышу. — Ты еще здесь? Разве я не велел тебе выметаться отсюда? — резко развернувшись, Чуя вскочил с кровати. Непрошеный гость слов не понимал, так что следовало действовать иначе. Кочевник испуганно отшатнулся, но не успел ни увернуться, ни вовремя убежать, и цепкие пальцы, как клешни, сомкнулись на его воротнике, поймали как пушного зверька за шкирку. По телу тягучей патокой растеклась тяжесть, и кровь побежала медленней, тише, не отдаваясь болью с каждым ударом сердца, — ровно так, как это было до нарушения клятвы. Дар кочевника оказался лекарством, пусть не убивающим болезнь, но хотя бы облегчающим муки. Чуя глубоко вздохнул, пользуясь секундой блаженства. Мех, пропитанный винными парами, источал сладкий дурман и манил к себе. Одна фраза разрушила волшебство: — Как же я добровольно уйду, когда у тебя такая симпатичная задница? Кровь вскипела и ударила в голову: да лучше скончаться в муках, чем вытерпеть хоть минуту в обществе этого мерзавца! Чуя протащил слабо брыкающегося кочевника несколько шагов, со всех сил ударил того об дверь и только потом распахнул настежь и вышвырнул его вон. Несчастный, кости которого не зажили с прошлого раза, упал и, охая, прокатился кубарем по земле. Дальнейшая его судьба Чую не волновала, и он захлопнул дверь. Теперь-то мерзкий лис забудет сюда дорогу и не придет.

***

Чуя ошибся. Кочевник вернулся на следующий день. Пришел не с пустыми руками, а снова с корзиной, наполненной фруктами, и бутылкой вина — обворовывал не только погреб некого господина Сайджи, но и чей-то сад. То, что надо. Горло, язык, губы — всё жгло от жажды, и Чуя нетерпеливо, залпом сделал несколько глотков. Вкус оказался не таким терпким и ярким, как вчера, но не менее приятным. — Зачем приходишь? — Чуя посмотрел на кочевника, который скромно стоял в уголке и молча листал маленькую брошюру. — Опять вышвырнуть тебя? Попытка встать успехом не увенчалась, и Чуя тяжело сел обратно. Он опустил взгляд на руки, на запястья, на вены, которые тянулись и пульсировали красными жгутами и едва не прорывались сквозь кожу. Неужели так быстро? Он рассчитывал на месяц, но, похоже, этого времени не было. В его крови заключалось слишком много энергии и силы, а значит, и на магические ритуалы она отзывалась с большей яростью. — В этом лесу водится окопник? — неожиданно спросил кочевник. — Ну, белладонна-то наверняка растет? Давай пройдемся и заодно поищем. — Отвали! — Чуя едва не задохнулся в попытке осушить бутылку за раз, желая залить жар, который бежал по телу и иссушал кровь. Но огонь не тушат маслом, и его поступок привел к обратному результату: пламя стало горячее и расплавило сознание. — Почему бы тебе не уйти и не перестать тратить на меня время? — уже не злился, а шептал он. Кочевник не отвечал, сосредоточив внимание на чтении тоненькой книжки, которую принес с собой. Ему нечем было заняться? Не мог вернуться к сородичам, в племя? Или нравилось смотреть, как Чуя ежедневно шаг за шагом приближается к безумию и смерти? Может, просто считал привлекательным и старался облегчить горькую участь, таская еду? — Эй ты! — окликнул он кочевника. — Всерьез хочешь помочь? — Швырнул пустую бутылку, и та разлетелась темными брызгами вдоль стены. — Принеси еще. Сегодня. Я не усну без вина. Тот без слов кивнул и выскользнул за дверь. Опасался, как бы Чуя не выгнал так же, как сделал в прошлый раз. Боялся он, очевидно, зря — тот не поднялся бы с постели, а рука, державшая бутылку, тряслась до сих пор.

***

— Чуя, — шепот отражался от металла и звенел, — ты спишь? Он ведь предупредил, что не заснет без вина! Зачем этот болван спрашивает? Чуя раздраженно сжал веки, но не открыл и даже не пошевелился, а продолжил неподвижно лежать на постели. Кочевнику вскоре надоест, что с ним не разговаривают и не слушают, и уйдет. Матрас прогнулся под тяжестью еще одного тела, и кровать тихо скрипнула. Хриплое дыхание зазвучало громче. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. А я никогда не умел проявлять любовь по-другому, но теперь буду меняться, пусть даже на короткий срок, лишь на обещанный тобой месяц. Я уверен, ты мог бы стать счастливей с жалким безродным кочевником, вроде меня, если бы позволил находиться рядом. Я изо всех сил постараюсь не допустить прежней ошибки и вытерпеть всё: и твою злость, и бешенство, и побои. И даже холод этих глаз, — провел он ладонью по щеке Чуи. — Холод от осколков витражных стекол, о которые рискую порезаться насмерть. Жар и бешеный ритм сердца сменился на спокойное тепло и размеренное биение. Вот, кто ему был нужен, а вовсе не алкоголь, чтобы мирно уснуть без кошмара нескончаемой боли. Чуя едва не схватил кочевника, не сгреб его в охапку, чтобы оставить подле себя, оставить настолько, насколько потребуется, пока безумие не превратит его в чудовище без контроля и разума. Смерть неотвратима, но он хотел умереть, ощущая себя человеком. Он опоздал. Через мгновение боль вернулась, и хрип разодрал гортань. Чуя открыл глаза: он был один, и на полу у изголовья стояла не откупоренная бутылка.

***

День сменился ночью, а тьма — рассветом, солнечные лучи скрылись за сумерками, и те стремительно густели. Комната погружалась в черную дыру, где нет ни огонька, ни даже воздуха, и забирала с собой Чую. Ночь непременно вернет права утру, и нужно было подождать всего-то несколько часов. Несколько часов жгущей боли, которая колотилась горячим узлом в груди и душила. Впереди были бесконечные часы одиночества… и тревоги. Что, если он больше не придет? Рука, свесившись с кровати, потянулась за бутылкой, и та, опустевшая еще накануне, с грустным бренчанием упала на пол. Чуя раздраженным и слишком слабым движением отбросил с лица влажные пряди волос и на миг задержал взгляд на запястьях, по которым растеклись алые полосы. Кровь. Пока внутри, но ненадолго. Он резко сел. Хватит ждать! Он должен сам отыскать кочевника, который волей судьбы оказался единственным лекарством. Чую словно накрыло непроницаемой тряпкой, едва он поднялся на ноги — он не видел, не слышал, не ощущал ничего, и первый маленький шаг отправил в глубокую трясину. Он споткнулся и рухнул во мрак. Что-то хрустнуло: то ли кости, то ли пол под Чуей. — Падать передо мной ниц — лишнее, — саркастично прозвучал голос с металлическим эхом. Наконец-то вернулся! Не бросил! Живой! Вот ведь мерзавец! Явился и молчал. Смотрел, небось, и радовался чужим страданиям. Еще и насмехается над умирающим! Гнев с тысячекратной силой воспламенил кровь, которая и без того кипела, а воздух дрогнул и ударился о стены, заставив их трещать. Доля секунды — и Чуя был на ногах. Еще миг — и он очутился рядом с кочевником, который отпрянул и в попытке защититься выставил перед собой ладонь. Инстинктивный жест не помог. — Не надо, не бей меня! У меня уважительная причина, — затараторил кочевник, вжимаясь в стену. — Я не мог… Он замолчал, будто внезапно проглотил язык, когда Чуя поймал его за руку, но вовсе не за тем, чтобы сломать или вывихнуть сустав. Вместо этого дрожащие пальцы обхватили его ладонь. Непривычно нежное прикосновение вызвало замешательство. — Прогуляемся? — еле выдавил Чуя. Дар чародея вмиг заблокировало, и хоть он больше не задыхался, кровь не колотилась в горле, говорил всё равно с трудом. — Началось, — вздохнул кочевник. — Что началось? — Твое сумасшествие, — обреченно, упавшим тоном пояснил тот. Боль не отступила полностью, но отныне не жгла — превратилась в крохотные искорки, которые вспыхивали и разлетались по крови невесомыми воздушными шариками. Тело казалось легким, но никакого отношения к гравитации странное ощущение не имело. Да, наверное именно так и проявлялось настоящее безумие.