Глава 2. Полусумасшедший писатель и нормальный незнакомец
29 октября 2019 г., 23:31
Люди слишком рано узнают, как им кажется, в чем смысл их жизни, — сказал старик, и Сантьяго заметил в его глазах печаль. — Может быть, поэтому они столь же рано от него отказываются. Так уж устроен мир.
Пауло Коэльо, Алхимик
Чарли с удовольствием вытягивает руки в стороны и открывает глаза. Провалявшись в кровати десять минут, она бодро встаёт, откладывая негативные мысли в ящик прикроватной тумбочки. И очень надеется, что хотя бы сегодня они не выберутся оттуда, чтобы найти щель под плинтусом, проползти по невидимым артериям дома, выйти на улицу и цепляться за прохожих, пока не окажутся в Готэмском театре в её голове. Позавтракав остатками пасты, Чарли собирается на работу. На выходе, уже стоя в длинном тёмном плаще, она напоследок долго рассматривает себя в зеркало. Как будто бы что-то не так. Рука тянется к полке с шарфами и набрасывает на шею яркий платок красных, жёлтых и оранжевых оттенков. На ногах оказываются чёрные туфли на каблуке. Чарли улыбается. Ей нравится слышать стук собственных каблуков об асфальт. Улица дышит предрабочими часами, когда все торопятся, а автобусы и вагоны в метро забиты людьми. В воздухе пахнет пылью, выхлопными газами и осенью. В Готэме не так много деревьев, разве что в парках, поэтому здесь не увидеть засыпанных жухлой листвой тротуаров. Они серые, но с тёплым осенним оттенком. На фоне слышно, как дворник скребет об асфальт метлой. Чарли покупает стакан мокко с двойным сахаром в небольшой кофейне. И вновь это. Танцующий клоун с вывеской. Наверное, уже другой. Но важно не это, а то, что всё снова повторяется. Группка мальчишек хватает несчастную табличку и убегает. А вот они, скорее всего, те же. Чарли шумно втягивает воздух, стараясь, чтобы на лице не отразился ураган эмоций, взорвавшийся внутри. Она на секунду прикрывает глаза. Ей не хочется ничего делать, разве что спокойной пройти мимо и забыть про этот эпизод. Очередная несправедливость — это просто очередная несправедливость. Не такая уж и крупная, в конце концов. За спиной совсем близко слышен топот. Стаканчик из-под мокко летит в урну. Слева от неё плашмя падает мальчишка. Остальные тут же стайкой окружают его и суетно помогают подняться. Бросают взгляды назад, где, судя по не утихшему топоту, всё ещё бежит клоун, на вывеску, упавшую прямо Чарли под ноги, и, видимо, решают, что это не стоит того. Уносятся прочь. На прощание упавший мальчик одаривает её злобным взглядом. Она наклоняется и поднимает жёлтую табличку двумя руками. — Спасибо. Спасибо вам, — сбившимся от бега голосом тараторит клоун. — Я всего лишь подняла вывеску, — Чарли протягивает её владельцу. Она большая, и с ней, наверное, не очень-то удобно танцевать среди толпы. Клоун принимает вывеску и, ещё несколько раз отблагодарив, поспешно возвращается на своё место работы. Сумбурно. — И часто вы так? — раздаётся с другой стороны. Чарли оборачивается и видит рядом с собой мужчину. — Помогаю людям? — Гарднер, усмехнувшись, начинает идти. Мужчина не отстает. — Ставите подножки мальчикам, крадущим вывески у клоунов. Чарли хочет что-то ответить, но не находится. Смотрит в глаза незнакомцу и наконец просто смеется. — Я Райан. Чарли достает из ящика прикроватной тумбочки припрятанную вчера от подруг пепельницу, делает последнюю затяжку, выдыхая с ней образ голубоглазого Райана, и тушит сигарету. Бедный клоун в её голове пострадал лишь, чтобы она потешила своё самолюбие. Она называет эти абсурдные фантазии «что было бы если». Одна и та же фантазия с каждым разом обычно обрастает новыми нереалистичными подробностями. А ящик слишком маленький, чтобы вместить все её негативные мысли. Этим утром она чувствует себя отвратительно разбитой. Вставать с теплой постели не хочется от слова совсем. Она уверена, что смогла бы весь день пролежать в ней, ничего не делая. Ничего не делать гораздо сложнее, чем кажется, но Чарли нравится достигать совершенства во всём, к чему прикасается. Остатки пасты с соусом песто, чёрный плащ и отражение в зеркале в полный рост. Чарли небрежно обматывает красный шарф вокруг шеи. Отражение слабо улыбается. Этот броский цвет как маленький личный митинг против серости Готэма. Тупое упрямство. Чарли плотнее запахивает плащ, оставляя видимым лишь маленький кусочек у подбородка. На ногах ботинки на плоской подошве. Ей вечером ещё идти в не сильно благополучный район к полусумасшедшему писателю на пенсии, и по правде говоря, она просто боится. Боится, что стуком каблуков обратит на себя лишнее внимание, не дай бог, привлечет какого-нибудь психа или маньяка. Паранойя. Чарли по привычке заходит в кофейню в соседнем доме и берет чёрный кофе без сахара и молока. Осень ощущается разве что датами в календаре. Температура не сильно отличается от летней, улицы как были серыми и грязными, так и остались. И витает это время года в воздухе лишь едва уловимой ноткой, потому что всё перекрывает вонь канализации. Мусорная забастовка, чтоб её. Чарли ловит такси, чтобы не отравиться серостью людей вокруг. За углом припарковано её собственное авто, но она быстро пришла к выводу, что вождение забирает слишком много нервов и вызывает лишь раздражение. Машина по большей части просто стоит, удивительно, что стекла ещё целы, а шины не проколоты. Но конечно, каждый день добираться так до работы и обратно дорого, поэтому Чарли делает это лишь когда устала или в плохом настроении. Последнее время расходы на такси увеличились.***
— Однако, кто там?! Это мой отец! С поводырем! О мир, о мир превратный! Несчастья так нам ухудшают жизнь, что облегчают смерть. — Восьмой десяток, как я у вас и вашего отца, мой добрый граф, возделываю землю. — Уйди, мой друг. Меня уж не спасти, а ты себя погубишь. — Как, слепому, найти вам путь? — Нет у меня пути, и глаз не надо мне. Я оступался, когда был зряч. В избытке наших сил мы заблуждаемся, пока лишенья не вразумят нас. Бедный мой Эдгар, несчастная мишень слепого гнева отца обманутого! Если б мне дожить, чтобы рукой тебя ощупать, мне кажется, опять бы я прозрел! — Неплохо, да? — рядом садится на зрительское сидение Том. На сцене актеры продолжают разыгрывать четвертый акт «Короля Лира». — Игра или пьеса? — Чарли перестаёт следить за действом. Она уже не первый раз видит эту сцену, как и всю постановку в целом. Премьера в воскресенье. Сол переживает и слишком быстро бегает по театру для своего полтинника. — Всё вместе. — Да, пожалуй. История о человеческом достоинстве и несправедливом обществе. Разложение и глубокий кризис. Социальная трагедия, приправленная рыцарской честью и жаждой власти. Актуально местами. — Слушай, не хочешь пойти со мной кое-куда в пятницу вечером? Чарли всё ждала, когда он не выдержит и вновь заговорит об этом, хотя она ясно дала понять, что не заинтересована. Том Коркилл — актёр и анархист. Анархо-индивидуалист, простите — Чарли слышит его упрекающий голос в голове. Но она уважает его за последовательность и четкое следование своим идеям. Ну и с Томом просто есть о чём поговорить, как с человеком, прочитавшим труды по классической философии ещё в средних классах. Только друзья у Тома почти все радикалы. — Всё ещё нет, Том. — Да ты просто приди на собрание послушай, я же не заставляю тебя становиться анархисткой и крушить витрины магазинов, — Том разворачивается к ней корпусом и кладет локоть на спинку сидения впереди. — А вы крушите витрины магазинов на досуге? — Чарли закидывает ногу на ногу. Том скептично поднимает брови. — Даже по праздникам нет? — выражение лица друга остается серьёзным. Отшутиться не получится. — Ладно, знаешь что, Том, у меня есть прекрасная работа, неплохая квартира и машина. И чего у меня нет, так это проблем. — Проблемы у тебя в голове, Чарли. Посмотреть на мир под другим углом тебе точно не помешает. Она тяжело выдыхает. — Я всё равно иду в пятницу в бар с Кристин. — Брось, Чарли, это эскапизм. — Да? И от чего же я бегу? — А это величайшая загадка Шарлотты Гарднер, которую я, Шерлок Холмс, непременно раскрою. Не знаю, от чего именно, но точно знаю, что оно вот здесь, — Том касается указательным пальцем её виска. — Ты преданный граф Кент, а не Шерлок Холмс. — Ладно. Можешь говорить, что у тебя всё хорошо. Но твоё следование гедонизму несколько лицемерно. — Почему все вечно тыкают меня носом в этот гедонизм?! — Чарли раздражается и демонстративно возвращает своё внимание к сцене, скрестив руки на животе. — Ты же не в депрессии, Чарли? — О боже, я похожа на морально убитого человека?! И не смотри так, словно у меня проблемы. Хотя одна точно есть: что мне делать с твоей наркотой? — Не знаю, Чарли. Употреби, продай, выброси. Поверь мне, у тебя есть более важная проблема. — И что же может быть важнее, чем незаконное хранение наркотиков? — То, что сделает тебя счастливой. Чарли обессиленно откидывается на спинку сидения. Возможно, Том в чем-то прав. Только он не учел, что наркотики под лифчиками точно не способствуют счастью. Если ты не зависимый, конечно. Ей не надо было давать себя затащить в какой-то подвал и посадить за игральный стол. Но главное, надо было бежать оттуда, когда один из игроков заявил, что вместо денег будет частично ставить наркоту (так вообще можно?). Хотя у Тома и были добрые намерения помочь ей в поиске себя — он сказал, что придумал для неё очередной эксперимент, — это место было больше похоже на притон. Чарли не хотела знать, как часто он сам играет в подобных местах. И победа в итоге принесла больше душевных мук, нежели радости. — Том, я… — Ничего не говори. Я бы хотел понять тебя, Чарли. Очень хотел бы. Но читать морали я не собираюсь. Живи так, как считаешь нужным, и беги куда хочешь. — За это я тебя и люблю. Они улыбаются друг другу. Потому что хоть и не во всём понимают друг друга, но принимают. — Чарли, мне срочно нужен эспрессо, — Сол неожиданно материализовался возле их ряда. — Я писатель, журналист на крайний случай, а не личный ассистент, — Чарли возмущается больше для галочки и встает. — Разнорабочий писатель, и не на крайний случай. И за что я тебе плачу, в конце концов? — Сол вихрем перемещается к сцене. Он хорошо относится к Чарли, так что в этой фразе не было реальной претензии. Просто у всех уже нервы на пределе. На эту постановку делают слишком много ставок, а участие в роли Корделии скандально известной актрисы создает дополнительный повод для нападок СМИ. — Пока, Том, — Чарли накидывает плащ и берёт сумку. — Принесу ему кофе и пойду. Может, уже не пересечемся сегодня. — А что с интервью у представителей разных социальных групп о Готэме? — Пока Том, — Чарли как можно обворожительнее улыбается и идёт к выходу. — Эй, ты хотя бы подумала?***
Чарли выходит из такси и плотнее кутается в чёрный плащ. Ист-Энд никогда ей не нравился. В её районе запах осени перебивает канализационная вонь. Здесь же даже кучи никем не убираемого мусора не могут перекрыть ароматов голода, бедности и лишений, которые прямо витают в воздухе. Чарли чихает. Она всегда ненавидела такие районы. Всех этих людей жаль. Несправедливость злит, а от наплевательства верхушки, продолжающий вести богемный образ жизни, хочется сжать руки в кулаки до кровавых лунок от ногтей на ладонях. Их жаль конечно, но больше страшно оказаться на их месте. Поэтому Чарли старается реже бывать в Ист-Энде. Как будто боится заразиться. — Украл? — Нет, блядь. Я только хотел, а она повернулась. — И где будем деньги на дозу брать? — Погоди, тут ещё полно магазинов. Она ускоряет шаг. От хорошей жизни наркоманами не становятся. Быть может, это всё вина ОБП — пресловутого Банка подарков. Просто случайность. Но в Готэме такая случайность — это часто закономерность. Здесь на почве гниющей жизни пышно цветут преступность, проституция, наркоторговля, чёрные рынки, плотно укореняются опасные группировки. Люди убивают. И всем плевать. Городским властям, полиции, которая иногда пытается расследовать что-то для галочки. Но разве возможно это здесь? И другим людям тоже плевать, пока смерть не коснётся их самих. Это трагедия. Чарли вдруг спрашивает себя, смогла бы она убить? На самом деле над интервью, представляющим Готэм-сити с позиции разных социальных групп она подумала. Поэтому и смотрит сейчас на высокий дом, в котором живёт этот Джерри Хорн, некогда многообещающий писатель, резко оборвавший свою карьеру девять лет назад. Здание не обещает роскошных апартаментов и вообще не выглядит как место, в котором Чарли хочет побывать. Она озирается по сторонам. Ветер переворачивает страницы разбросанных газет, разносит по всей улице грязные объявления, исписанные листы и бумажные стаканчики. Чарли входит в подъезд и невольно осматривает его. В её доме он не в лучшем состоянии, но, пожалуй, всё познаётся в сравнении. Рука замирает возле кнопки лифта. Она точно этого хочет? Чарли ещё не даже не определилась, что она будет делать с несколькими интервью, которые планирует взять. Какой идеей их объединить, как представить. Это было очередное предложение Тома, которое Чарли нашла интересным. Так ей думалось, пока она не оказалась здесь. Помимо размышлений о том, зачем ей это, Чарли не давали покоя вполне здравые опасения по поводу самого Джерри Хорна. О нём мало что известно после 1972 года. До этого он долгие десятилетия работал рядовым журналистом, пока вдруг не выстрелил в сороковых годах. В 1965 издал первую книгу. Перед ним открылась блестящая карьера писателя, но спустя семь лет что-то произошло. И вот здесь на его биографию опускается туман, говорят, Хорн тронулся умом, кидался на редактора. Что бы не случилось, это привело его в этот убогий дом. Зная всё это, Чарли боится, потому что совершенно не знает, что может выкинуть этот дед. Она с большим трудом раздобыла его адрес, и тот, кто дал ей его, сказал лишь «будьте осторожны». Чарли в нерешительности стоит перед лифтом. Вдруг в поле зрения появляется ещё одна рука, которая нажимает кнопку. Она вздрагивает и оборачивается. — Здравствуйте, — мужчина напротив улыбается, как довольный кот. Нет, как прилежный сын, которому остается только встать на стул и начать декламировать стихи. Чарли понимает, что нужно ответить: — Здравствуйте, — она сглатывает и делает шаг в сторону. Со скрипом распахиваются двери лифта. Мужчина заходит внутрь. Развитый инстинкт самосохранения и паранойя кричат Чарли развернуться и уйти. Это кажется ей знаком свыше, что не стоит идти к этому Джерри Хорну. Не так уж это и важно. Идея размытая, а в деньгах она пока не нуждается. — Вы будете заходить? — мужчина держит кнопку, чтобы лифт не уехал. — Я… Наверное, нет. — Вы не хотите ехать со мной? — незнакомец улыбается, но глаза у него грустные. — Нет, нет, я… Да, Чарли. Ты не хочешь с ним ехать. — Знаете, на самом деле я стараюсь не ездить в лифте с незнакомцами. — Артур Флек. Можно просто Артур, — он протягивает свободную руку. — То есть вы хотите сказать, что теперь мы знакомы? — Ещё нет. Вы же не представились, — и снова довольно улыбается. Чарли сначала хотела назвать не своё имя. Но в конце концов, она сейчас на другом конце Готэма, да и мужчина не выглядит как серийный маньяк (как обычно и бывает во всех фильмах с плохим концом). — Шарлотта Гарднер, просто Чарли, — она пожимает протянутую руку. Новый знакомый, Артур, почему-то хмурится, услышав её имя, будто что-то вспоминает. — Но я все равно, наверное, пойду. — Я буду думать, что напугал вас, — он перестает хмурится и быстро возвращает дружелюбную маску. — Напугали, только не вы. Я должна взять интервью у одного человека, которого абсолютно не знаю и у которого, возможно, не все дома. — Я могу сходить с вами. Чарли смеется. — Чтобы в комнате стало на одного таинственного незнакомца больше? — Точно, я не подумал. — Ладно, я всё же зайду в другой раз или вообще никогда. Спасибо за предложенную помощь. Она разворачивается и идёт к выходу. — До свидания, мисс Гарднер. «Я же сказала: можно просто Чарли». Двери за спиной закрываются, и лифт отъезжает. Странное мимолётное знакомство. Этот Артур Флек кажется нормальным, насколько нормальным вообще можно быть в Готэме, и вряд ли представляет опасность. Хотя Ист-Энд — рассадник преступности, он совсем не похож на убийцу и даже на вора-карманника. Слишком широкая улыбка и добрые глаза. Да и какие маньяки? С Чарли не может такое случится. Она слишком обычная даже для таких, пусть и негативных, событий. Это как кривая на графике криминальности в Готэме: почти ровная. В городе уровень преступности всегда на высоком уровне, редко значительно растёт и никогда не падает — прямая. И её жизнь такая же прямая. Без потрясений. И тщательно скрываемой интересной истории за плечами тоже нет: никаких грустных историй с погибшими родителями, никаких жутких изнасилований или психологических травм. Чарли не была сиротой, никогда не жила в бедности, не винила себя в смерти кого-то близкого, как это иногда бывает. И у неё даже не было тайных родственных связей. С Томасом Уэйном, например. Это привело бы к сильному резонансу в СМИ, но, увы, нет. Чарли была обычной. Она заходит в подъезд своего дома и по-новому его оценивает, приходя к выводу, что он, в общем-то, весьма неплох. Чарли открывает почтовый ящик и достает единственное письмо. От Молли Шерман. Очередное письмо, на которое не будет ответа. Она входит в квартиру, кидает конверт на стол в гостиной, думая, что, пожалуй, прочтет его завтра.
