Холодные тени прошлого

Макс

       Я тону в твоих глазах, не зная, с чего начать.        И до режущей, как пила, скребущей боли в сердце понимаю, что опять придется лгать.        Но вопрос задан.        — Трис, ты понимаешь, у нас раньше был роман, но ничего не вышло… — бухаю я, прыгая в совершенно незнакомую реку с обрыва.        Ты идиот, Макс.        Как ты теперь будешь выкручиваться?        — Макс, погоди, а можно с этого места поподробнее? Как это был роман? И что значит ничего не вышло? — ты засыпаешь меня вопросами, в глазах светится странное, холодящее меня от пяток до кончиков волос ощущение поиска отгадок.        Ты хочешь добраться до ответов, и тебе не очень нравятся мои уклончивые, как у второгодника, проваливающиеся в трясину вранья слова, не дающие света и ни разу не убеждающие тебя в правильности всей этой немыслимой дымовой завесы, которой я так нелепо и глупо пытаюсь замаскировать одну ледяную, как лезвие плахи, истину.        Как бы искусно я не прятал правду под плохо скроенными складками слишком яркого, чересчур вызывающего плаща, сшитого из кусочков разномастных тканей разного вида и фактуры, кое-как подобранных на скорую руку и также бесшабашно, почти вслепую подогнанных грубыми крупными стежками, все равно не выходит.        Это только вопрос времени, когда ты сложишь один и один вместе, и я умру в тот же миг.        Но я выжидаю, бродя, как потерявшийся пес, возле твоих ног.        Ты нервничаешь, и я ловко перевожу разговор на менее травматичную тему.        Мы находим много общего, ну еще бы, и я болтаю все, что только взбредёт в голову, надеясь увести беседу как можно дальше от опасных вопросов.        Ты всё ещё быстро устаешь, но врач уверенно повторяет мне лично, что доволен тем, какими темпами мы двигаемся вперёд.        Ему очень нравится твой решительный настрой и откровенное, брызжущее через край, желание выздороветь и вспомнить.        Я делаю всё, чтобы помочь тебе с этим.        Вечером ты рано засыпаешь, устав от процедур, разговоров и новых впечатлений, а я сижу, как якорем прикованный к твоему лицу.        Какая ирония судьбы, я лгу, рассказывая тебе полуправду и убивая себя каждым словом, а правда погубит нас обоих.        Но у меня нет другого выхода из этого лабиринта вранья.        И я сберегаю внутри себя может быть, последние дни и минуты перед неизбежным падением в пропасть.        Мне никогда не удавалось удержать границы личных отношений в рамках романа, почти всегда выходя за берега, но теперь все по-другому.        В этот раз я наделал столько глупостей и наломал столько дров, что сильно сомневаюсь, что у меня есть хоть один шанс из миллиона, что ты простишь меня.        Я влюблен в человека, которого сам же и прогнал.        Я без ума от омеги, забравшего и мое сердце, и мою душу и даже не помнящего об этом.        Я разбил на куски самое прекрасное, самое волшебное чувство взаимного притяжения, какое только может быть.        Нет, Макс, твое место явно не здесь, а в каком-нибудь шапито.        Я продолжаю измываться над собой, достраивая очередной этаж в небоскребе лжи, и еще с большей одержимостью цепляясь, как слепой, за твое лицо.        Проклятая спираль, состоящая из твоего искреннего интереса и моего вранья, раскручивается все быстрее, виток за витком, и рано или поздно мы доберемся до ее основания, и тогда пружина лопнет.        И ты все равно дознаешься до правды…        Врач вечером приглашает меня в свой кабинет и, дождавшись, когда я усядусь в кресле, спрашивает, уверенно глядя мне в глаза:"Макс, вы можете мне рассказать, что на самом деле происходит? Что вы скрываете от него?".        Ричард Джонсон, высокий темноволосый бета, твой лечащий врач, по-моему, давно догадался, что дело нечисто. Он явно симпатизирует мне и ему удается вытащить из меня практически всю нашу историю…        — Знаете, Макс, мне было сразу понятно, что у вас есть проблемы с вашим омегой. Также, как и то, что вы любите его, это видно. Я очень сочувствую вам, этот период не будет легким ни для вас, ни для мистера Гартена, но его необходимо пережить. Понимаете, истинность — это привязанность сама по себе достаточно сильная, но в вашем случае это еще и серьезное, глубокое и взаимное чувство. И оно возникло раньше, чем вы выяснили всю подоплеку до конца. И судя по тому, что я наблюдаю каждый день, вы делаете все, чтобы мистер Гартен как можно быстрее пришел в себя и вернулся к нормальной жизни. Это замечательно, и я вижу, какого прогресса мы с вами достигли, но позвольте дать вам один совет. Можно?        Я киваю, немного успокоенный и впечатленный его словами.        — Макс, не форсируйте события, и пожалуйста, тяните до последнего с вашим признанием. Я вижу, как вам тяжело приходится, но сейчас далеко не самый лучший момент для таких разрушительных шагов. Я хочу сказать, что у вас еще есть шанс, как бы странно это не звучало, что именно в данный период нам очень важно сохранить то хрупкое понимание, которое установилось между вами. К тому же, пациент идет к выздоровлению просто гигантскими шагами и то, что это случилось — практически полностью ваша заслуга. Вам нужно ждать, и ни в коем случае не пытаться нарушить еще слабое, не восстановившееся до конца здоровье мистера Гартена. Тем более, что без вас ему никак с этим не справиться, и вы знаете об этом не хуже меня. Вы меня поняли? — он испытующе смотрит мне в глаза, и постукивает колпачком ручки по папке.        — Я вас правильно понял, доктор, вы считаете, что у нас все еще есть шанс? — мой голос предательски дрожит, когда я наконец формулирую ту единственную мысль, которая бьет, как колокол, в голове.        — Совершенно верно, вы все правильно поняли. Вам нужно всего лишь держаться, попробуйте хотя бы ради мистера Гартена. — врач соглашается со мной, в серых глазах скользит уважение и опыт.        Я прощаюсь с ним, озаренный новыми чаяниями и надеждами. Одно я знаю точно — без Триса мне не жить…