Самоцветы

      Борис ненавидит чёрно-белые фильмы, но вот незадача: вся его жизнь — один сплошной чёрно-белый фильм, монотонный и с помехами, будто кто-то там, сверху, уже шестнадцатый год крутит зажёванную киноленту.       Борису кажется: он бра-ко-ван-ный. Разбери по частям, собери обратно по инструкции, и ничего не изменится; нос с горбинкой, чернильные локоны и потерянный взгляд — всё на месте. А деталь недостающую найти: никак, извините.       Тео в его жизни синтезируется особенно яркой помехой (если к миру, в котором ты различаешь всего два цвета, вообще применимо такое понятие, как «ярко»); ты, мол, не один бра-ко-ван-ный, Боря.       Чёрно-белую палитру борисовых будней мальчик из Нью-Йорка размазывает графитовым, и теперь грязно-серый мир они делят на двоих.

///

      Тео кажется, что комната Бориса, от пола до потолка увешаная постерами, будто оживает каждый раз, когда они там находятся (не то что, типа, его, вся такая искусственная и осточертелая); поэтому бо́льшую часть времени они проводят развалившись на слегка поскрипывающей борисовой кровати, а она всегда принимает их, пьяных и обдолбанных, в свои шерстяные объятия.       — Вместе попробуем? — в руках у Бориса призывно блестящий пакетик, на лице — расползающаяся улыбка. Тео льнёт ближе: ну как Павликовскому откажешь?       Кислота даёт в голову почти сразу, и уже спустя полчаса они вальтами валяются на полу.       Борис смотрит на Тео, всё такого же дезориентированного, как и в первую их встречу, и пытается ухватить за эфемерные крылышки чужие мысли-бабочки; о чём ты, блин, думаешь? — в себе держать эту разъедающую нутро скорбь Павликовскому представляется едва возможным.       Декер ловит обеспокоенный взгляд и почти не заметно кивает («я в порядке»). Павликовский кивает в ответ («я рядом, если что»).       Снизу раздаётся оглушительная трель телефонного звонка. Борис резко вскакивает на ноги и, не удержав равновесие, почти встречается лицом с полом, но Тео реагирует быстрее, выставляет вперёд руки и удерживает Павликовского от неминуемого падения.       Борис переводит взгляд.       С огромной скоростью вращающаяся вокруг двух потерянных мальчиков комната на мгновение останавливается, и реальность распадается на атомы.       Глаза жжёт будто калёным железом, и Борис жмурится, когда перед глазами расплываются цветастые — что? — круги.       — Blyad' — осознанием накрывает постепенно, и Павликовский в неверии трёт лицо руками. Снова распахивает глаза: да только картинка не изменилась совсем. Комната лишь немного идёт рябью, пока Борис пьяным расфокусом ловит непривычную расцветку своего привычного мира.       — Эй, — на плечо опускается тёплая ладонь, — всё нормально?       Не вздумай поворачиваться, твердит себе Борис, но тело выворачивает будто поневоле, и Тео возникает прямо перед ним.       Из покореженных лёгких с лихвой выбивают весь воздух.       Борис чувствует: под несуществующей толщей воды дышать невозможно; он тонет.