Часть 1
1 ноября 2019 г., 21:19
Когда Цзинь Лин впервые называет его дядей, Вэй Ин роняет кувшин с «Улыбкой императора».
Он медленно поднимает взгляд и встречается с точно таким же, растерянным и смущенным собственными неосторожно вырвавшимися словами. На секунду после — всего короткое мгновение — Цзинь Лин выглядит так, будто ему становится физически больно: взгляд дикий, затравленный, блестящий. Почти-паника. Почти-смирение. В отражении глаз-озёр ужас мешается с отвращением, и они оба чувствуют его гнилостный привкус на языке. Затем он подбирается, распрямляет плечи, прячет взгляд за наклоном головы и тенью, ложащейся на лицо скорбной маской. И, развернувшись на пятках, бросается прочь.
Вэй Ин не останавливает.
В груди стучит.
Пульсирующая тяжесть расползается от груди к дрогнувшим пальцам и рукам, покрывающимся крупными мурашками. В горле клубится ком из невысказанных слов, которых больше некому сказать. Для некоторых признаний бывает слишком поздно. Некоторые признания ничего не изменят, прокричи их хоть сотню раз. Вэй Ин опускает лицо в ладони и сгибается на месте до тех пор, пока не чувствует коленями твердую землю.
Он и сам бы с радостью сорвался с места и бежал-бежал-бежал. Пока воздух в легких не выгорит, пока не станет лучше, пока мир не покрасится из красного снова в цветной, пока не отпустит.
От себя не сбежишь.
Так он и сидит в искусственной темноте собственных рук над осколками сосуда — его расколотой жизни, — пытаясь снова улыбнуться, но губы лишь сводит гримасой. Без зрителей притворство теряет смысл. Вэй Ин устал. Вэй Ин умер и воскрес — и это тоже своего рода расплата: мёртвые остаются мёртвыми, но никогда не уходят; живые остаются живыми, но смотреть на них так же больно, как на руку, которую больше не сможешь схватить.
Лань Чжань возвращается бесшумно, опуская руку ему между лопаток, и ничего не спрашивает.
Второй раз Цзинь Лин называет его дядей сгоряча и сам того не замечает.
Вот они — разгоряченные, взвинченные, опасно близкие к взрыву — спорят о его далеко не идеальной технике стрельбы из лука, а вот уже Цзинь Лин в запале выплёвывает среди прочей брани хлёсткое Пошел ты, дядя Вэй.
Вэй Ин весь холодеет. Его обескровленное, замершее лицо парень в упор не замечает, продолжая кричать и возмущаться, едва ногой не топать, пока тихо наблюдавший за тренировкой Сычжуй не подходит достаточно близко, чтобы что-то прошептать ему на ухо, схватившись за рукав, как за якорь. Правда, непонятно кому из них в итоге нужна опора.
Цзинь Лин затыкается так быстро, как если бы ему вырвали язык. Это случается снова: взгляд, панический и неприкрыто искренний, мечется по полю в поисках спасения или просто пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Вскоре он немилосердно багровеет — ярость с гневом удачно ложатся на смущение, придушив то на корню — и снова уходит, но на этот раз сохраняя все возможное достоинство, которое только был способен изобразить. Молча.
Сычжуй скорбно качает головой и берет Вэй Ина за руку, вырывая из оцепенения. Они оба знают, что никогда не поговорят об этом.
Когда Цзинь Лин называет его дядей в третий раз, рядом оказывается Цзян Чэн.
Все трое останавливаются на своих местах и, должно быть, двое клянут язык Цзинь Лина, который тот, похоже, совсем перестал контролировать. Выражение на лице Цзян Чэна неприступно. Высечено в глыбе льда.
Он не кричит, не обещает убить или сломать ноги, не активирует привычным движением Цзыдянь, не источает свою зловещую ауру, обещающую страшные мучения — его можно было бы даже назвать отстраненно-спокойным, если бы не синие вены, резко выступившие на напряженных руках.
Цзян Чэн переводит взгляд с готового испустить дух племянника на ничем ему не уступающего в состоянии Вэй Ина и, он готов поклясться, что оба ждут вспышки ненависти и неконтролируемого приступа насилия.
Цзян Чэн только выдыхает как-то отчаянно-безысходно, окидывает их странным взглядом и отворачивается, медленно бредя куда-то в сторону, опустив голову вниз. Вид его удаляющейся спины, кажется, немного разбивает кому-то сердце.
Отойдя от шока, Вэй Ин хватает направившегося вслед за дядей Цзинь Лина за рукав и отрицательно качает головой:
— Я сам.
Тот заторможено пожимает плечами и уступает дорогу.
Цзян Чэна Вэй Ин находит сидящим на пристани, мрачно пилящим водную гладь взглядом. Это озеро отличается от тех, что в Юнь Мэне — на нем ни одного лотоса и ни одной лодки, только спокойная стоячая вода, в которой то и дело шныряют маленькие красные рыбки. Водомерки скачут по поверхности так, будто летают. Отражение солнца — ласковая насмешка, бьющая в глаза. Однажды они были юными и счастливыми. Однажды мочили ноги в воде и смеялись.
Эхо тех дней звенит где-то неподалеку. Прошлое-будущее. Обещания, что никогда не исполнят и дни, который никогда не проживут.
На мгновение Вэй Ин замирает в нерешительности, а затем все же опускается рядом, свешивая ноги вниз. Достаточно близко, чтобы почувствовать лихорадочный жар, исходящий от чужого плеча, но недостаточно, чтобы коснуться. Цзян Чэн не шевелится и, кажется, не замечает ни его, ни что-либо вообще.
Где-то в прошлом смеются их тени и переплетают руки.
— Цзян Чэн?
Вэй Ин отслеживает траекторию чужого взгляда и тоже смотрит на стайку отставших от остальных рыбок. Две красные. Две — сероватые. Одна черная в отдалении. Они носятся вокруг темно-зеленого жухлого куста водоросли и раз за разом возвращаются к началу. Вода искажает изображение, и рыбки то и дело размываются, пропадая и появляясь.
Тишина стоит неуютная, наэлектризованная. Вэй Ин зябко ежится.
— Послушай, Цзян Чэн, — пытается он снова, но слабый, вдруг севший голос разбивается о завесу молчания. Тотальной тишины. — Цзинь Лин просто ляпнул, не подумав. Не делай такое лицо. Его слова ничего не значат.
Цзян Чэн не поворачивает головы и не отводит взгляда от рыбок, но еле слышно хмыкает.
— Цзян Чэн. Ты злишься?
Вэй Ин чувствует себя взволнованным и больным. Агония под сердцем утихла со временем, но шрамы никогда не исчезнут. Цзян Чэн — вырванная с мясом часть, которой не найти замены. Которую не заменить.
После разговора в храме они едва ли перекинулись парой предложений за практически два года, хоть и пересекались регулярно. С каждым днем в Вэй Ине укоренялось чувство, что дыра в душе ноет всё больше, стоило пересечься взглядам. Они отражали друг друга, как поставленные напротив зеркала, в итоге образуя лишь бесконечную пустоту.
— Цзян Чэн.
Тишина. Водомерки их жизни пройденными дорогами.
— Цзян Чэн.
— Тебя это волнует?
Голос пустой и ровный, без намека на эмоцию.
— Что? — Вэй Ин теряется с ответом. — Конечно, волнует. Я знаю, ты ненавидишь меня.
— Ты ничего не знаешь.
— Я не хочу становиться между вами с Цзинь Линем. Он ляпнул, не подумав. Это неважно.
Взгляд Цзян Чэна темнеет и он, насупившись, снова отворачивается, впрочем, не делая никаких попыток напасть. Смирение в его ссутуленной позе заставляет все в животе сжаться.
— Неважно. Ну да. Ты всегда мог выкидывать людей из своей жизни, как хлам.
Вэй Ина передергивает даже не от слова — он слышал много жестокости в свой адрес. От интонации.
— Я вовсе не имел в виду это!
Цзян Чэн больше не отвечает. Может, даже забывает о его существовании. Дальше они сидят молча.
Солнце топится в водной глади, вдалеке загораются первые фонари. Запах влажной прохлады, разносимый ветром, забирается за ворот зябким прикосновением весны. Всё, как тогда. Выросшие непойми во что дети, вернувшиеся к дому, но нашедшие лишь руину.
— Я правда так не считаю, — все же говорит Вэй Ин голосом, неконтролируемо падающим в шепот. — Я не смог бы забыть тебя. Отказаться от тебя. Никогда.
— У тебя успешно это получалось пятнадцать лет назад на Луань Цзан и успешно получается сейчас. Не прибедняйся.
Цзян Чэн говорит сухо и не о них — о давно изученной книге, которую прочитал столько раз, что она уже не кажется чем-то волнующим, а оставляет после тебя только тоску.
Вэй Ин ему не верит.
— Я выбираю смотреть вперёд.
— Вперёд, — тон у Цзян Чэна на миг становится горьковато-насмешливым, кислым. — Я тоже смотрю вперед. На Цзинь Лина, знаешь. И каждый раз, как я смотрю на него, то вижу как меч вонзается в горло Яньли, как в башню Кои вносят тело Цзинь Цзысюаня с дырой в груди, как ты умираешь. Снова, снова и ещё раз.
На это Вэй Ину нечего ответить — он все равно ничего не сможет исправить. Смерть не искупила всех грехов, а больше ему нечего отдавать.
— Самое смешное, что, похоже, только я задаюсь этой мыслью. Даже Цзинь Лин теперь считает тебя героем. Но я помню, кто ты такой на самом деле.
— Кто?
— Предатель. Трус. Изменщик. Нарушитель клятв. Человек, убивший моего брата.
Вэй Ин хмурится и безуспешно пытается поймать чужой взгляд, малодушно желая, чтобы не удалось. Ему нечего сказать и нечем себя оправдать. Да и, честно говоря, не хочется.
— Нечего сказать?
— А что ты хочешь от меня услышать? Разве могу я сказать что-то, что изменило бы твою ненависть?
Цзян Чэн наконец кривится презрительно.
— Ты даже не пытаешься, — голос его сквозит разочарованием и поднимающейся со дна злостью. — Неважно. Мне все равно, что ты там мог бы сказать. Но, клянусь, Вэй Ин, если ты бросишь Цзинь Лина так же, как, — он на секунду запинается, будто решаясь на что-то, — так же, как меня, клянусь, я убью тебя голыми руками.
Это похоже на прыжок в пропасть.
Вэй Ин молча смотрит в ответ и брови его взлетают вверх. Пальцы впиваются в бедро сквозь ткань до синяков. И это больно больно больно больно больно. Хочется шмыгнуть носом и побыть ребёнком, которому позволена слабость.
— Цзян Чэн, ты…
— Заткнись, — быстро отвечает Цзян Чэн, и лицо его выравнивается, облачаясь в это давно минувшего. — Просто ничего не говори.
Затем он спешно поднимается, чтобы уйти, считая разговор оконченным. Уже стоя спиной к озеру, он останавливается и, недолго подумав о чем-то, резко толкает сидящего Вэй Ина в спину и тот, не удержав равновесие, с громким вскриком падает прямиком в озеро.
Когда Вэй Ин выныривает, на пристани уже никого нет.
На его губах впервые за день растягивается широкая улыбка.
Когда Цзинь Лин называет его дядей в четвертый раз, Вэй Ин только улыбается, и это обращение звучит так правильно, будто по-другому и быть не может.
Вскоре случается пятый раз, затем шестой. А потом они перестают считать.
