Песня из горла мёртвого

      Рапунцель перебирает тонкими пальчиками длинную чернильную чёлку, и Вэриан, мягко устроивший голову на её коленях, зажмуривается от удовольствия. Ему представлялось такое разве что в поздних вечерних мечтах: принцесса Короны снова рядом с ним, нашёптывает свои заклинания магии, не существовавшей никогда, страницы книги неслышно шелестят на ветру, сквозь резную листву слепят обрывки солнечного света, и всё вокруг слишком благоухающее, слишком идеальное, слишком нереальное.       Но Вэриан вправе считать себя не напрасным мечтателем.       Потому что он достиг цели.       Потому что Рапунцель позабыла абсолютно всё.       Он напевал ей нежную колыбельную, и звуки плыли дрожащими ключами родниковыми, глаза Рапунцель слипались, реальность плыла, одурманенная сном, а когда девушка проснулась, в голове не осталось ни одной живой мысли.       Она помнила лишь, как Юджин вызволил её из башни. Помнила голубое платье фрейлины Кассандры и спрятанный в ботинках маленький кинжал. Помнила, как повстречалась с ним. С алхимиком из Старой Короны. Помнила всё, но только до того момента, как его машина стала выходить из строя.       Вэриан заверил её, что эксперимент увенчался успехом, что благодаря их совместным усилиям мир был восстановлен, камни исчезли, всё вернулось в норму, всё хорошо, всё очень хорошо…       — Я счастлива.       Вэриан распахивает ресницы и хмурится. Недоумение читается в голубых глазах юношеских, Рапунцель, улыбаясь так кротко, как только может она, наклоняется и целует в лоб, отодвигая мягкие волосы в сторону. Прикосновение губ непривычно холодное, алхимика передёргивает почему-то. Его принцесса солнца всемогущего должна всегда оставаться тёплой и согревающей — иначе как ему, усыновлённому луной, держаться и выживать на земле неосвещённой.       — Это наше «Долго и Счастливо», да? — лепечет Рапунцель, сжимая в руках веснушки бледных рук Вэриана, пока они валяются на лугу, щурясь от света, посмеиваясь от щекочущих ступни босые травинок, пытаются разглядеть созвездия, которые, конечно, не видны в полдень. — Я так боялась сложностей. Рада, что всё оказалось гораздо проще!       Вэриан сверкает слезами в глазах, натягивает платок с нарисованными клыками на подбородок и отворачивается к своим склянкам, боится даже напомнить самому себе, как же невыносимо подбирать осколки, как трудно врать, как он устал просыпаться в холодном поту от кошмаров. Нет, Ваше Величество, это было совсем не просто. Он не жалеет о своём выборе, — а если бы это было и так, вернуть всё в норму не удалось бы, — но цена за возможность начать всё сначала была высока настолько, что, без сомнений, по истечению срока его заберут в ад.       И там будет намного холоднее, чем с принцессой.       Вэриан наслаждается настоящим и надеется, что Рапунцель — ах да, и вся Корона в придачу, — ничего никогда-никогда не вспомнит, не оставит его одного, не покинет на тлеющем острове отчаяния; Вэриан с таким трепетом хватается за последний клочок надежды, что сил не хватает, перчатки догорают сизым пламенем, и в голове проносится жестокое

ты ничего не помнишь.

      Где-то, на другом конце Земли, Вэриан предпочёл стереть память себе, а не той, кем дорожил больше всех на свете. Возможно, это просто был единственный способ избежать боли обоих.       — Спи и ни о чём не волнуйся, всё хорошо. Спи, принцесса, завтра ждёт тяжёлый день.       Нежную колыбельную уносит в распахнутое неосторожно окно — больше не вернуть, как те клочки пожелтевших бумажек, с двух сторон исписанных воспоминаниями. Они улетели куда-то далеко, в забытую Вселенной деревню, где блестит янтарь, не треснутый милосердием души. Но Вэриан вправе считать себя не напрасным мечтателем.       Потому что он не достиг цели.       Потому что Рапунцель никогда не смогла бы его простить.       Он напевал ей нежную колыбельную, и звуки плыли дрожащими ключами родниковыми, глаза Вэриана слипались, реальность плыла, одурманенная сном, а когда алхимик проснулся, в голове не осталось ни одной живой мысли — лишь

ты ничего не вспомнишь.