Desenrascanco

Трагедия — это крупные планы, комедия — общие. ©Бастер Китон

      Знаете, людям бывает больно даже тогда, когда болеть в принципе нечему. Фантомная боль, как это явление назвали люди, угнетает не столько своей интенсивностью, сколько невозможностью с ней что‑либо поделать, ведь источника боли-то и нет! Она впивается в тело миллионом острых осколков, а избавиться от неё невозможно. В это время люди испытывают самые непередаваемые цензурой речью минуты в своей жизни. Однако, слово «жизнь» о нашем герое сказать трудно. Что поделать — о мертвых либо хорошо, либо ничего. Александр был именно, что мёртвым.       А ещё Александр был чертовски удивлён, ведь его не было. Сознание, зрение и прочее есть, он даже на предметы может воздействовать, черт побери, а тела нет. Он себя не видит, не слышит звука собственных шагов — ни-че-го! И люди его не ощущали. Это было бы даже смешно, если не было так странно.       Врачи привычны ко многому. Очень многому, если быть точными. Даже те, чьи специальности не предрасположены к соседству с трупами и кровью. Но увидеть свое тело с разбитой черепной коробкой было… стрёмно. После этого испуганно-брезгливые выражения лиц строителей и прохожих стали в голове навсегда на одну полку с эмоцией «ужас». Хотя нет, скорее рыжевато-коричневой «яростью» — въедливой, как ржавчина и отвратной как кровь, смешанная с пылью у головы новоиспеченного трупа. Вроде бы «скорую» уже вызвали. Судя по бледному лицу начальника стройки, полицию тоже. Было ли у нашего персонажа какое-то удовлетворение от понимания, что виновных накажут хотя бы за нарушение норм безопасности? Нет, увы, как-то ни-хре-на. Какая жалость, что мучение какого-то человека не вернёт ему тело, определённо жаль. Да-да, моралисты, после смерти на прошлое мировоззрение стало резко плевать. А на жизнь нет. Жить хотелось и, вашу ж мать, очень!       Эмоциональный фон не успокоился ни через неделю, ни через две. Он метался по клочку земли вокруг стройки днями и ночами — его покинуть он не мог. Хотелось что-то делать, хотелось быть заметным! Хотелось свалить к чёртовой матери хотя бы в тот же Ад. Александр творил пакости строителям, мешал нормальному течению работ. Но не вредил людям. Всё списывались на банальные случайности.       А потом были похороны. Когда Соколова резко вытянуло с гребаной стройки, он был в шоке, но даже немного рад. Однако, когда он оказался среди разодетых во все чёрное знакомых и малознакомых людей около ямы в полтора метра глубиной и гробом со своим, блядь, телом, его как будто пыльным мешок по голове ударило. Черт, ему хотелось просто рассмеяться от абсурдности данной ситуации. Его хоронили вместе с опостылевшим до икоты дипломатом. Но без ноутбука и документов. «Это немного лицемерно». Волосы трупу распустили и даже расчесали, правда разбитую в хлам макушку прикрыли какой-то простынкой-вуалью-ситцем-тряпкой. Даже в рубашечку чистенькую нарядили и брюки. Ужас, какой завидный мужчина, хоть сейчас на свадьбу отправляй. Только мертвый. Правду люди говорят, восстание зомби будет выглядеть как светское мероприятие. Именно сейчас хотелось зло смеяться и плеваться своими разлюбимыми ядовитыми фразочками. Срань господня, все гости столь радостного мероприятия толкали какие-то слова о нем — все такие разные, но с сутью как под копирку. А на небе раздражающе ярко и тепло светило солнце. И ни одного облачка! Потом священник начал бубнить молитву. В последний путь, так сказать. То, что осталось от Александра, начало дико плющить и тянуть к телу. Ни в Ад, ни в Рай, а к телу! «Как будто в клетку сажают, черт побери!» Эта мысль оказалась ушатом ледяной воды для пьяницы, то есть резко отрезвила, и Соколов начал вырываться. Это было сложнее, чем кто-либо предполагал. Гроб уже закопали, люди разошлись, а Александр ещё пытался вырваться. Сначала было ощущение, что он бежит со скоростью олимпийского чемпиона, не меньше того, а его все тянут и тянут назад за воображаемые пятки. Потом скорость стала как у просто быстрого человека, затем пошла скорость инвалида без коляски, после этого была скорость младенца, а в конце просто упорные попытки выбраться из этой жо… не располагающей к позитив ситуации. Ползком. Вся эта кутерьма длилась, как Александр узнал позже, сорок дней. Но он вырвался. Почувствовал полнейшее моральное истощение, но его больше не тянуло к холодному, уже чужому куску мяса и костей. К нему он не собирался возвращаться ровно никогда — во избежание, так сказать.       Он шатался по городу и туда-сюда. Ничего не напоминает? Да, его дальше города не пропускало — как только Александр вышел за официальные границы города, его выбросило в могилу. Его могилу. Стоит ли говорить, что «убегал» он оттуда как никогда не бегал при жизни? Ярость прошла, ужас прошёл, на их место встало во всей красе горьковато-кислое раздражение, как представлялось Соколову, горчичного цвета с ядреным послевкусием. Побродив с недельку он, как-то сам-собой, оказался около злополучной стройки. Почти закончившейся, к слову, стройки, которой руководил тот же самый человек, что вроде бы как должен был сидеть в тюрьме. Александр не поленился, нашёл давние-недавние газеты с новостями города и изучил их. Несчастный случай. Оправдан. Соколов понимал, что это действительно правда, только вот с принятием было туговато. Очень туго. Своя потерянная жизнь стала невосполнимой утратой, а вот косвенный виновник потери тела мог бы и посидеть в местах отдаленных. Просто так, ради приличия хотя бы, чтоб глаза не мозолить! Раздражение в миг перешло на новый этап развития, называемый «если хочешь, чтобы другие осознали, что тебе плохо, сделай настолько же плохо им». О, к этому заданию Саша подошёл со всей своей ответственностью и старательностью. У рабочих ломалось оборудование и конечности, каждый, буквально каждый из них, чувствовал что-то потустороннее, ощущал как их хотят убить, как за ними наблюдают. Больница пополнилась больными ударными темпами. Соколов был почти счастлив на момент, когда стройку приостановили. А когда к месту его обитания начали водить всяких священников, экзорцистов, экстрасенсов и ведьм, стало вообще очень весело и интересно существовать.       Но все хорошее имеет неприятную привычку заканчиваться в самые неподходящие моменты. Вдруг все остановилось: стройку забросили и загородили высоким забором. Даже детишек не попугать, как он делал это до возвышения ограды! Стало скучно и лениво. А он только-только начал забывать про течение времени! На смену раздражению пришло приторное фиолетовое разочарование со вяжущим ощущением на языке.       Он сидел на крыше одного из высотных зданий. Ну, как сидел? Скорее имел ощущение, что сидит, странное и необъяснимое. Под ним ровно восемь этажей. Для птиц, наверное, низко, для Александра — самое то.       «Восьмой этаж — мой дом, моя тюрьма И несколько шагов от двери до окна… М-да… Я тоже когда-то жил в восьмиэтажке. Ещё в детстве. А потом совершенно случайно в другом городе тоже пришлась по душе квартира в восьмиэтажном доме».       На этой самой душе скреблись кошки. Иногда в моменты нервного напряжения хочется кричать. Раньше Сашу очень редко преследовали такие желания, хотя стрессовых ситуаций было хоть отбавляй. Сбои быстро проходили и состояние не ухудшалось, однако сейчас хотелось, не выть, не кричать, а орать. Громко-громко. Что, в общем-то, Александр и попытался сделать. Не вышло ни звука. Наверное, потому ему сейчас очень хреново; потому он думал о странном и неважном.       «Раньше я часто забегал на крышу — замок был разболтан и вскрыт добрую сотню раз такими же поклонниками крыш — приходилось даже несколько раз с ними встречаться, правда, все заканчивалось хор-рошими такими попойками, встречей рассвета и пропусками в учебных заведениях. Я их называл солнечными детьми восьмых этажей. Черт их знает почему», — бубнил он вслух. Звука не было, но на душе становилось ощутимо легче. Соколов не сразу обнаружил слушателя, да и не мог он этого сделать, между прочим.       Может многие и говорят, что они видели саму Смерть: костлявую или же, наоборот, девушку или мужчину невиданной красоты, но стоит заметить, что дядюшка Фрейд таким в вечные спутники. На самом деле душу какого-либо явления понять или увидеть попросту не-воз-мож-но. Она как тот же Александр — вроде есть, а как бы и нет совсем. Только вот она таких, как Соколов, видит. И ловит.       А что про самого Соколова, он неожиданно медленно и незаметно начал погружаться в сон. Мысли стали путанными и лёгкими, как бабочки. Он даже не имел понятия, что у его неслышного монолог был слушатель. Вечное скитание резко решило стать не вечным, а перейти в что-то более интересной как для Смерти, так и Александра.       Но все же с чего события решили сложиться именно так? С того, что Смерть спонтанно решила побывать на солнечной крыше одного из зданий, а нашла там душу, которая должна была буквально на рефлексах потерять разум и очиститься, но случайно сломала этот механизм? Кто знает… Ну что ж, разумным больше, разумным меньше.       Так часто бывает: раз, два и все меняется. Куда? В какую сторону? Знаете, «лучше» и «хуже» — весьма относительные понятия.