when the earth met the sky

Существуют моменты, которые нельзя объяснить словами. Страдания, для которых нет названия. Они слишком ужасны.

Она закрывает глаза. Лекса хотела бы такого достоинства. Закрыв глаза, она уходит.

Ты держишь её так сильно, как только можешь И отталкиваешь невероятное.

Глаза Лексы закрыты, а Кларк — нет. Может, лучше начать с самой несправедливой части.

В моменты, когда ты очень глубоко, Легче просто плыть вниз.

Это не то, чего она ожидала. Когда она вонзала нож в Финна, она чувствовала это. Она чувствовала печаль, сожаление, стыд. Это всё накрыло её, окутало, словно одеяло. И не выпускало её на протяжении недель.

Она похоронила её в этом городе. И научилась жить с невероятным.

Кларк существовала лишь под покровом тьмы, под стражей своих собственных мыслей. Пока однажды это не прекратилось. Однажды солнце начало светить немного ярче, а её друзья встречали её с объятиями, и одеяло, застлавшее Кларк Гриффин, начало рваться по краям. Ох, он не был забыт (как будто Кларк могла бы забыть одного из убитых ею миллионов). Её желудок всё ещё крутило при упоминании о Финне. В её жизни всё ещё была дыра в форме Финна. Время от времени она оглядывалась, ожидая увидеть его. Но этот защитный щит со временем истёрся, и тогда зеленоглазая девушка, которая называла себя Командующей, начала пробивать в нём дыры, пока не смогла выбраться. Она не была свободной, но всё ещё была живой. Но в этот раз всё было по-другому. В этот раз она не чувствовала ни печали, ни горя, никакого замедления в организме. Вместо этого гнев скручивал её внутренности, затягивая кишки в узел. Это всё, что она чувствовала, абсолютно. Но на кого она злилась? Она не знала. Но этот гнев не уходил. Кларк злилась, очень злилась, и когда злости было уже недостаточно, чтобы удовлетворить своих демонов, она превратилась в ненависть. И она поселилась внутри навсегда. Кларк называла это Ненавистью. Она жила внутри неё, рычала ей на ухо жестокие слова обо всех людях, которые смотрели на неё с жалостью в глазах.

Мне приснился сон, где моя жизнь отличается от ада, в котором я живу.

Ненависть — это всё, что она чувствовала, и она так благодарна за это. Ненависть делала её сильнее в течение дня. Она ненавидела свой народ за его неспособность жить в мире. (Хотя, возможно, ей и не следовало, ведь Кларк знала мир только в той камере, где была наедине со своими страхами. Это то, чего больше никогда не будет в её жизни.) Но она всё ещё ненавидела. Ненавидела Трикру, которые превратили самого милосердного человека, которого она знает (знала), в политическую марионетку. Ненавидела лес. Ненавидела Аркадию. Ненавидела жизнь. Ненавидела смерть. Ненавидела себя. Отлично.

Некоторые люди не чувствуют ничего, словно находятся в блаженном сне.

Кларк не мертва. Кларк молчала. Не в её характере распадаться на части. Может, они этого и ожидали. Но это не в её характере. В тот день она вытерла слёзы и вернулась домой. Прокралась за ограждения и легла спать, никому ничего не сказав. Оглядываясь назад, она, вероятно, с малейшей долей наивности надеялась, что они никогда не узнают. Но, конечно же, на следующий день весть о смерти Хеды распространилась как лесной пожар. Люди плакали на улицах, выкрикивали её имя. Люди Кларк тоже плакали, ведь что же дальше? Она зажимала уши руками, чтобы не слышать их плач. Они не могут оплакивать её. Они не знали её.

Жаль, что я не могу жить так сейчас.

А потом начались взгляды. Все смотрели на неё так, будто она вот-вот сломается. Немногие знали о ней и Лексе, лишь только самые близкие. Они пытались поддерживать её, но словно разговаривали с глухим человеком. Она не признавала этого ни от кого. Ни от одного из них. Ни от матери, ни от Октавии, Рэйвен, Беллами. Ни от кого. Их сочувствие встречалось пустым взглядом, и Кларк ком Скайкру (не называй её так, не называй её так) продолжала идти, совсем как раньше. На самом деле, она намеренно начинала избегать их. Они бы держали её подальше от Лексы, если бы могли. Они заставили её потратить впустую так много времени, а время вышло. Получается, она их тоже ненавидела.

Вспышка света в каждом слове.

В тот первый день после случившегося, в то первое утро, она пошла в медицинский отсек и начала работать. Она меняла повязки, втирала в раны травы, она игнорировала Эбби, когда та предлагала Кларк хотя бы взять выходной день, и она совершенно не думала о том, где была всего двадцать четыре часа назад. Лекса мертва. Её веки сомкнуты. Ai gonplei ste odon.* Может, она ненавидела и Лексу. В первый день Эбби пыталась обнять Кларк, пока та позволяла. Она позволяла, но, может быть, даже проще обнять статую. Она позволяла своей матери обнять себя. Потому что Кларк Гриффин давала людям то, что им нужно, и её мать нуждалась в этом, даже если Кларк не видела в этом смысла. Может быть, если бы она была кем-то другим, она нашла бы утешение в объятиях. Но потом она вспомнила, как холодно её мать относилась к Лексе. В её голове всё время крутились слова матери о том, что Командующей нельзя доверять. Всё время было потрачено на ненависть. Как иронично, на самом деле, ведь именно это она и чувствовала внутри. И она отталкивала Эбби так же, как и своих «друзей».

Существует горе, которое нельзя выразить словами.

Кейн тоже узнал. Она не ожидала от него этого, но он смотрит на неё так… мягко. Она ценила то, что он не пытался заставить её заговорить. Иногда он даже уводил её от людей. От людей со своими любопытными расспросами и дурацким доброжелательным бормотанием. Она ненавидела эти слова. Она ненавидела их всех. Но они всё ещё её люди. И единственное, что делала Кларк Гриффин — это защищала своих людей. — Ты была рождена для этого, Кларк. — Я никогда не просила этого. — Но ты бы никогда не сдалась. Эти слова крутились в её голове. Слова той, кто больше никогда не заговорит. От той, чьи глаза навсегда закрыты. Какая разница? Ты больше не увидишь её. В её голосе слышалось понимание. Никакого осуждения, просто… спокойствие. Она надеялась, что там спокойно. Она ненавидела мир. Даже такой, как здесь, снизу.

Боль всё наступает и наступает.

Наступило какое-то подобие мира, что было очень смешно, потому что, видимо, для мира требовалась только смерть Командующей. (Теперь так она называла её. При упоминании её имени появлялось странное чувство в горле, сердце сжималось в тиски, и она хотела бы этого не чувствовать. Никогда в своей жизни. Она поняла, что намного легче просто не чувствовать.) Жизнь в Аркадии вошла в привычную колею. Откуда тебе знать, Кларк? Тебя здесь не было. Обход по больным с матерью начинался в пять утра. Эбби похлопала её по плечу и сказала, что Кларк не обязательно так рано начинать работу. Кларк не совсем понимала этого. Она не выглядела как человек, который хочет спать. Кларк выяснила, что они сжигают тела ночью. Так меньше запаха. Спящие обитатели лагеря по крайней мере не жаловались, а запах рассеивался за ночь. Она нашла их в ту первую ночь. В ту первую ночь После. Она незаметно выскользнула из своей палатки и прижалась к деревьям. Ненависть ступала вместе с ней. Она везде следовала за Кларк. Никто больше не пойдёт за ней, и это, наверное, хорошо, потому что она не могла быть полностью уверена, что просто не убьёт кого-нибудь, кто попытается остановить её.

Я — пленник в своём собственном теле.

Кларк стояла, прислонившись спиной к дереву, и смотрела, как пламя облизывает тела, с бесстрастным любопытством наблюдала за таянием кожи и костей, вдыхала запах горящей плоти. Именно в ту первую ночь она впервые представила себе это. Она позволила запаху заполнить себя, закрыла глаза и представляла, как её собственное тело горит на костре. Представляла, как сгорает заживо. И ей больно, потому что так и должно быть. Но всё хорошо. Это реальная, осязаемая физическая боль. Но это не длилось вечно. Она представляла себе, как боль отступала, как она уплывала в мир, где больше не является Кларк Гриффин. Мир, где есть только она и, возможно, ещё один человек. Мир, который не может существовать ни на земле, ни на небе. Мир, в котором есть только они, где Ненависти больше нет, где она больше не Канцлер или Посол, где она не несла никакого веса для своего народа. Мир, в котором она свободна. Боль уступала место этому новому чувству. И это стоило каждого момента, когда она не спала.

Мы все там будем…

С каждым недосыпом жизнь становилась всё туманнее, немного истёртой по краям. Но Кларк Гриффин нужно это чувство, потому что всё вокруг неё казалось таким ярким, резким. Позже утром, после обходов, происходило заседание совета, которое Кларк прилежно посещала. Она слушала, советовала, вносила предложения для дальнейшего выживания. А после обеда она ускользнула. Нет, не мысленно или эмоционально (что было бы кстати неплохо). Она напичкала карманы едой и ускользнула в лес.

Лев и единорог сражались за корону.

Она не спала уже несколько дней. Может, именно поэтому она такая и глупая, раз бродит по земле Трикру. Может, она хотела быть ближе к ней. Нет, только не это. Она мертва. Кларк нашла пруд неподалёку от того места, где они устроили ночлежку после Пауны. В тени лежал камень, покрытый мхом. Она легла, прислонившись к нему. Она даже не помнит, как заснула. Мох на камне был таким мягким, таким одиноким и… спокойным. Поэтому она и не помнила, как закрыла глаза.

Не думай о том, что будет завтра.

Но она помнила, что видела её. В тот первый раз это казалось чудом, пока она не вспомнила, что здесь не бывает чудес. Никогда их не было, никогда и не будет. Но она стояла перед Кларк, без всей этой боевой раскраски и брони, такая нежная и настоящая, и это уже слишком жестоко, чтобы быть реальностью, даже в этом дерьмовом мире. Но в том-то и дело, не так ли? Это не реально. И она начала улыбаться Кларк. Она улыбалась и сказала: «Привет, Кларк». Эти слова. И этот голос. И реальность уже не имела значения. Кларк уверена, что стискивала её в своих самых сильных объятиях, но это уже не имело значения. («Только тот, кто может дышать, беспокоится о нехватке кислорода», — позже Ненависть шептала ей это на ухо, когда она в тысячный раз прокручивала это в голове. Хотя, нет. Нет, здесь Ненависть совершенно молчалива).

И что же, нашла. Но смотрит с испугом.

Вот почему она спала. Сон это как способ заполнить огромное количество времени своего бренного существования. Но во сне она видит её. Кларк видела её каждый день. И это лучшее (единственное хорошее), что происходило в её жизни. Она там, и она настоящая, и мир замолк, и она больше не дышит, но Кларк заставляла себя не замечать этого. Они снова вместе, они любят друг друга. Она любит её. Она — причина смерти Командующей, но, господи, как же она любит её.

Мы были так влюблены, и это так странно.

Глаза Командующей закрыты. Она мертва. Отец, Анья, Атом, Финн, Линкольн, Майя, Эйден и натблиды, Титус. И это только те, чьи имена она знала. Есть ещё сотни, тысячи других. Благодаря ей. Так что в каком-то смысле она заслуживала жизни. Она заслуживала нести это бремя всю жизнь. Но вселенная всё ещё позволяла Кларк видеть её во сне, и хотя она не так много понимала, но зато знала точно, что не заслуживала этого.

Я единственный, кто знает настоящего тебя.

Она не спала. С тех пор она перестала спать по ночам. Она спала в течение дня. Ползла к тому месту под папоротником и смотрела сны. Ей нужно это время. Так она могла видеть её. Там, в лесу, опасно. Существа затаивались в тени. Вражеские кланы могли напасть в любой момент. Её нож прижат ремнём к пояснице. Трудно достать его так сразу. В экстренной ситуации она просто не успеет. Её кровь прольётся в ту же секунду. Она, улыбаясь, позволяла этой мысли поселиться в её сознании. Она думала, что это будет быстро. Почти безболезненно. Эта идея наполняла её гневом, и она утешала себя мыслью о медленной, мучительной смерти. Возможно, она будет даже прикована к столбу, как Титус. Ей суждено смыть чужую кровь с рук своей. Кровь за кровь. Кровь капала бы вниз ровной струйкой, как вода из-под крана, пока в итоге ничего бы не осталось. Пока кровь не остановилась бы. Это было бы больно. Солнце терзало бы её разорванную кожу часами. Эти мысли приносили гораздо больше удовольствия. Вот, чего она заслуживает.

В мироздании есть дыра. И мы должны были знать.

Люди в Аркадии не задавали ей вопросов, потому что с ней всё было хорошо. Кларк старательно следила за временем. Она исчезала на весь день, а затем возвращалась с едой. Она, по всем намерениям и целям, такая же, как и прежде. Изменился только лишь её взгляд. — Знаешь, ты начинаешь их пугать. Она пожала плечами. — Они не моя забота. — Нет, как раз-таки наоборот. Так было всегда. — Что ж, они могут подождать. — Чего им ждать? У Кларк не было ответа на этот вопрос, поэтому она снова возвращалась к своему камню в лесу.