do you dream of me?

Кенма складывает в рюкзак учебники, тетради, ручки, карандаши, бенто, psp, телефон, зарядку, наушники, форму, бутылку воды. Мама спрашивает, Кенма, ты все взял? Да, мам. Кенма идет в школу. Смотрит из-под челки на город — складывает в память желтые листья, мокрый асфальт, тяжелое небо, лица случайных прохожих. Кенма кутается в лучи редкого солнца, застегивает куртку. Куроо шутливо пихает его, ты чего, теплые деньки еще будут. А может, не будут. Может, Кенме нужно именно это тусклое солнце. Он складывает в голову формулы, слова учителя, скрип мела по доске — не столько из-за надобности, сколько по привычке. Он не знает, надо ли ему вообще что-нибудь по-настоящему. На матчах он изучает расстановку противников, собирает их привычки, выражения лица. Про своих тоже не забывает — Яку-сан сегодня не в духе. Следует незаметно улизнуть пораньше. На обеде Куроо предлагает ему, хей, не хочешь обменяться бенто? Кенма молчаливо соглашается. Сегодня у него онигири от Куроо-сан. Уже дома, в темноте и под одеялом, он достает свою коллекцию. Воспоминания из детства. События сегодняшнего дня. Чьи-то чужие мечты — Кенма заботливо селит все в себе. Не то чтобы он тоже мечтает об этом. Снова Куроо — пишет, может, хватит держаться так за прошлое? Жизнь не меняется в мгновение ока, расслабься. Кенма его игнорирует. Потому что меняется. Он в мельчайших деталях может вспомнить день, когда впервые встретил Шое. Было тепло — не как сейчас. То ли от того, что весна, то ли от самого Шое. Кенма жмурится и с головой окунается в воспоминания. Шое странный — у него нет ничего. Кенма тактично прикусывает язык, когда Шое истерит, что забыл, что сегодня должен был быть тест, и он совершенно точно его завалил. Но почему-то он не кажется несчастным — наоборот. Как можно жить, не имея ничего, к чему можно было бы вернуться? У Кенмы есть его фотографии — Шое очень общительный и фотогеничный. Кенма смотрит на них дольше, чем следовало бы. Сохраняет все и пытается представить настоящего Шое — с ямочками на щеках, живой улыбкой и теплой кожей. Кенме, на самом деле, хватило бы и просто статичной картинки. Люди — не собственность, — поучительным тоном говорит Куроо из средней школы, угловатый и смешной, еще не нашедший свою ленивую грацию, от которой тащатся все, кому не лень. Кенме лень. У него есть фотографии Шое и даже парочка голосовых. Он больше не дает Куроо шариться в своем телефоне. Ты какой-то более рассеянный, чем обычно, подмечает даже Лев. Кенма молчит. Воспоминания, мысли, с опаской — чувства к Шое — становятся жемчужиной его коллекции. Ровно до тех пор, пока сам Шое не вешается к нему на шею, загоревший и жесткий после лета, со страшным безмолвным желанием принадлежать ему, Кенме. Он выглядит помудревшим и выросшим, но почему-то еще более дурацким и — дико симпатичным. Кенма наконец-то понимает, что может быть лучше, чем иметь что-то. Принадлежать кому-то. Он понимает Шое. И тогда Кенма обнимает его, и он так счастливо улыбается, что Кенма не может не улыбнуться в ответ. Я же тебя никому не отдам. Не отдавай!