do you dream of me?

Мышцы смертельно болят, но Шое не останавливается — бежит, и с силой отталкивается от земли. Парит. В высшей точке, до которой дотянутся не все высокие волейболисты, время словно замирает, и Шое видит все подчеркнуто ярким. Он на пике. Он за пределами гравитации. И это — миг, в котором сконцентрирована вся его жизнь. После оглушительного «бам!» зрители свистят, и даже до площадки доносятся их восхищенные вздохи — номер десять удивителен! Прыгай. И пари. Это нехитрое правило жизни — выкладывайся изо всех сил ради своего лучшего момента. Его сердце делает сумасшедший вжух и тук-тук-тук, когда он рядом с Кенмой. Чертов желудок тоже порою присоединяется, и все внутренности сводит. Но все же это так хорошо. По венам течет чистый восторг — и почему-то это даже лучше и круче, чем когда он на площадке. Но Кенма не прыгает — ни в волейболе, ни в жизни. Кутается в толстовку, экономит движения и смотрит иногда загнанной косулей. Шое стыдно. Он не давит на Кенму, но пытается поделиться с ним всей радостью, которую Шое испытывает на площадке и даже за ее пределами. Переживает, что Кенма не чувствует того же, что и он. Но однажды Кенма все-таки смущенно отводит взгляд и говорит: — Шое, научи меня парить. Именно в этот момент Шое понимает, что значит летать. Не застывать в высшей точке и бояться опуститься снова на землю — свободно парить. Не боясь, что когда-нибудь это закончится. И это спокойное чувство гораздо лучше сумасшедших «воа!» и «вжух!». Он протягивает ему руку. — Сначала нужно просто прыгнуть. Не бойся, Кенма. Я с тобой. Шое даже жмурится от напряжения в эту маленькую паузу. Кенма молча вкладывает свою маленькую сухую ладонь в его. Шое крепко сжимает ее и про себя обещает никогда ее не отпускать.