I'm Okay, You're Okay (He's Kind Of Weird) — Original Flavor

      С того момента Джон не отходил от Джима ни на шаг. Оказалось, что у них много общих уроков, и Джон использовал это как возможность быть рядом с Джимом. Джим отвечал ему тем же. Они обменивались записками, и Джим шёпотом рассказывал ему что-нибудь об учителе и теме урока. Практически по всем предметам Джим был лучше всех, знал больше всех и умел больше всех, и каждый раз Джон поражался: что Джим вообще делает в их классе, в этой школе, на этой, чёрт возьми, планете. От этих мыслей у Джона закипали мозги, но ему нравилось то, что происходило.       На обеде он попытался посадить Джима вместе со своими друзьями за один стол. Из этого ничего не вышло.       Они были в замешательстве, сначала пытались как-то принять этого странного мальчика, который явно младше их, думали, что он мог бы стать их маскотом или типа того, но из-за него всё становилось странным. Если обычно обеденная болтовня была легкой и приятной, то сейчас всё происходило с неприятными прокрутами, потому что каждый присматривался к новенькому, пытаясь его понять. Но и Джим не облегчал задачу: он оставался странным парнем, который не хочет идти на контакт. Никто не мог понять зачем Джон возится с ним.       (Однажды Джена спросила: — Серьёзно, Джон, что ты нашел в этом мальчишке? Он же просто странный ребенок.       И Джон не знал, что на это ответить. Он не имел представления, как вообще можно объяснить то, чем являлся для него Джим, и почему он так восхищён им и постоянно тянется к нему. Свою речь он закончил словами о мотыльке и огне, и Джена смотрела на него как на безумца.)       Всё закончилось в третий раз, когда Джим подробно в небрежной форме объяснил всем, что Лаура изменяет Бенжи с Тайлером. Лаура была застигнута врасплох, а Бенжи подорвался со своего места и с криком попытался врезать Джиму по лицу.       — Слушай ты, ничтожество, кем ты себя возомнил? Ты всего лишь лживый маленький…       В этот момент Джон оказался между Джимом и Бенджи, и Джим был достаточно небольшим, чтобы легко спрятаться за спиной Джона.       — Бенжи, — позвал Джон, — Бенжи, приятель, просто…       Воспользовавшись этим моментом, Джим технично смылся с горизонта.       — Джон, хочу тебе кое-что сказать, — начал Тайлер, когда они оказались одни, потому что он был еще в своем уме, чтобы не находиться сейчас рядом с Бенджи (Джим не единственный, кто сбежал от кулаков гиганта). — Ты мой друг, я не знаю, почему или за какие такие заслуги ты возишься с этим сопляком, но если он снова приблизится к нашему столику или ещё что-то в этом духе, то ему не поздоровится.       Это означало, что пришёл конец совместным обедам.       Вернее, это значило, что Джон должен выбрать с кем он хочет обедать: со своими друзьями или с Джимом.       Он пытался разделять. Три дня в неделю он обедал с Джимом, а оставшиеся два с остальными друзьями. Но и эта идея провалилась. Теперь пропасть между ним и друзьями дополнял барьер, который он сам создал. Общение стало напряженным, и теперь он был виноват в этом, теперь он пропускал всё больше и больше. И это не только про обеды и общение. Он все ещё играл с ними, гулял с ними, сидел с ними на уроках, на которых не было Джима, и всё становилось гораздо больше, чем просто немного неловко. Словно общение с Джимом показало, что он не такой, как они. Он не мог понять, но он чувствовал, что каждый вокруг него мысленно (а кто-то и вслух) задаётся вопросом: «Что он здесь делает? Почему он все ещё здесь?»       И насколько же лучше и комфортнее было с Джимом, который утягивал его в библиотеку, где они садились за столик в углу и ставили еду между стопками книг, которые Джим читал. Что-то по истории, что-то научное, немного про искусство. Большая часть из них была по математике.       — Мне нравится это, — оборонительно произнёс Джим, словно Джон смеялся над ним, чего Джон точно не делал. Он просто указал на это и всё — ничего больше. — Математика это как… смысл всего. Все эти уравнения и углы, — он нарисовал несколько геометрических фигур в воздухе, — всё это, даже камень — это результат бесконечного числа вероятностей и возможностей. Всё, вообще всё, даже наш язык — речь… Только представь, что мог бы этим управлять. И моя мама… — тут он внезапно замолчал.       Джон встрепенулся. Джим, как и Джон, не любит рассказывать о своей жизни вне школы. Будет здорово, если Джим изменит это. Джон знает, как может воодушевить то, что ты смог кому-то довериться и рассказать что-то о своей семье.       — Твоя мама? — подсказал Джон.       Джим играл с вялым стеблем латука, торчавшим из его сэндвича. Внезапно он расплющил его ударом кулака.       — Не важно, — резко ответил Джим. Гораздо резче, чем Джон когда-либо слышал. Он снова ударил сэндвич. Он бил его до тех пор, пока из него не начал вытекать майонез. Джим ничего не говорил, они ничего не делали в этот момент — просто смотрели на гладкий расплющенный сэндвич.       — Думаешь, ты мог бы сделать так, чтобы я полюбил алгебру? — наконец сказал Джон, и, кажется, это сработало.       Итак, вот что происходило: его прежние отношения со всем миром медленно распадались и исчезали, и он становился всё ближе и ближе к Джиму. Он мог разговаривать с ним, как не разговаривал никогда и ни с кем, в большинстве случаев, когда Джон даже не представлял о чем можно поговорить, — Джим знал. Он был таким умным и таким забавным, интереснее любого другого в их школе. И да, временами Джон чувствовал себя глупым, просто находясь рядом с ним, но Джим никогда не унижал его. Других людей, да, черт возьми, но его — никогда. В противовес своему отношению ко всем остальным, иногда Джим хвалил Джона, и эти мгновения были особенно важны, потому что он никогда не врал.       Джон любил всё это.       Дом всё ещё оставался домом, но теперь всё было иначе. Когда он оказывался внутри, когда отец хватал его и начинал бить, когда у Джона из носа шла кровь, и он радовался, что нос не сломан, когда отец орал на него и говорил, что Джон тупое ничтожество, куча мусора, Джон чувствовал, что это его не касается. Всё, о чём он мог думать: слова Джима о нём. И Джон думал: нет, сэр, только не в этот раз, потому что только то, что вы выше и сильнее меня ещё ничего не доказывает.       А ещё Гарри. Он видел, как безучастно она смотрит на них с отцом, он мог поклясться, что на её лице написано разочарование, потому что она задаётся вопросом и не понимает: почему Джон не может проявить мужество и победить? Он мог игнорировать её. Просто забыть. Это её последний год, через несколько месяцев она всё равно уедет в университет и будет жить в общежитии. Что хорошо для неё. Прощай.       Он может игнорировать даже свою маму, которая приходит ночью с работы и, увидев пятна крови на футболке, спрашивает: «Ты хотя бы пытался это остановить?» Она продолжает игнорировать очевидное. Наверное, очень сложно не замечать что-то, когда это находится прямо перед носом, думает Джон. Его родители ссорятся, орут и унижают друг друга, но никогда отец не поднимает руку на его мать. Потому что он порядочный человек и знает, что женщин бить нельзя.       Он фокусировался на лучике света: в школе Джим злился из-за него, он злился за него. Странным образом это помогало.       — Кто-то должен убить этого ублюдка, — кипел он. — Убить их всех, просто… — от ярости его руки пришли в движение.       — Ага, вот только я не хочу в тюрьму. Остаётся только ждать, — сказал Джон. — Всего несколько лет, и я смогу уехать, никогда их больше не увижу. Если я убью хотя бы отца, то он заберёт всю мою спокойную будущую жизнь вместе с собой.       — Нет, если тебя не поймают.       — О, ну разумеется, у тебя есть какой-нибудь отличный план? — потому что у Джона его не было. Его планы были простыми и жестокими, обычно в них участвовал кухонный нож, которым он вспорол бы своему отцу живот, или перерезал глотку и наблюдал бы, как этот огромный мужчина смотрит на него и не может пошевелиться, потому что страх парализовал его. Не то чтобы он собирался когда-нибудь сделать это…       — Я сообщу тебе, когда он появится, — серьёзно сказал Джим. — Было бы гораздо проще, будь он пьяницей.       Это правда. Будь его отец алкоголиком, было бы легче объяснить его поведение. Но он никогда не прикасался к подобным вещам. Никаких сигарет, наркотиков и алкоголя. (Опять же: он приличный человек).       Нет, сколько Джон его помнит — его отец был просто грёбанным психом.       (Однажды, в начальной школе, он пытался рассказать об этом учительнице. Она ему нравилась, она всегда относилась к нему с теплотой. Он еле выдавил из себя «мой папа сошёл с ума». Она рассмеялась.       — Всё нормально, Джон, — она положила ладонь на его плечо, — все дети думают, что их родители немного не в себе.       А потом она подмигнула. И всё, после это он больше ни с кем не поднимал эту тему.)       — Ага, поработай над этим, а я должен закончить с английским. У меня уже почти всё готово.       Еще одна приятная вещь в дружбе с Джимом — это оценки. Они никогда не были плохими, но теперь они заметно улучшились, и Джон уверен, что это очень поможет ему, когда он будет выбирать университет.       — О-о-о, я собираюсь хорошенько поработать над этим, — сказал Джим, но его тело всё еще было наполнено яростью. — Я придумаю, как пролить реки крови.       Джон не мог дождаться, чтобы услышать этот план. Конечно, они не могли претворить его в жизнь, но было весело даже просто представлять это.