Не беда, что холода

Взбалмошная и оттого обыкновенно бессонная, вопреки обыкновению же, Москва засыпала: теплились и тухли огни, растворяясь в густом зимнем мраке, и немолчные улицы, уставшие за день, понемногу затихая, смолкали — на город ложились две крепкие печати дрёмы и сна. От нечего делать Россия смотрел в окно: покрыв небо, ночь оставляла на нём следы — золотые на тёмно-синем, — и небо, дрожа и пульсируя, рассыпало звёзды, — когда, отвлечённый звуками вскрываемой открывающейся двери, он отставил в сторону кружку с чаем и, выглянув из кухонного проёма, посмотрел на часы в прихожей — ровно одиннадцать вечера — на пороге его квартиры (о явленное чудо!) стоял Германия. — Привет, — улыбнулся он. — Я как и обещался. Федерация поджал губы, покивал и, выпрямившись, глотнул чая. — Проходи, раздевайся и в душ. Я сварю тебе пельмени. — С лаврушкой? — С лаврушкой. — И с перцем? — И с перцем. — А масло сверху? — Да. — А снизу? — войдя в кухню, продолжал Республика и, нагло перехватив кружку из чужих холодных рук, сделал крупный глоток чая. — Я ведь могу и передумать. — Потому что я… Грязный? — Потому что ты.

* * *

Когда Германия, накормленный пельменями и напоенный чаем, всё ещё слегка влажный после душа, с румяными щёчками и блестящими глазами, наконец, сел на диван, Россия стоически держался из последних сил, чтобы не наброситься на него, такого расслабленного и, наверняка, донельзя податливого; вроде: «это просто валить и трахать, валить и трахать, не раздевая». Конечно, он должен держать себя в руках, должен подавлять свой тёмный животный инстинкт, вот только с Республикой это никогда не работало, и весь самоконтроль Федерации неизменно летел в тартарары, стоило только не увидеть даже — всего-навсего ощутить его где-то поблизости. Поначалу такая реакция настораживала, пугала, и РФ хотел было даже обратиться к «Половой психопатии» Крафт-Эбинга, но раньше этого понял и принял: он (в самом-то деле!) любит ФРГ, и всё на этом. И теперь, сейчас… Опустившись возле него, Россия уложил Германию на диван и, несколько раз коснувшись его мягких губ своими, обветренными и горячими, наконец вовлёк в неглубокий поцелуй, медленный и влажный, однако же часто прихватывая чужой жадный до прикосновений язык. В этом вообще был весь Республика, тактильный и сверхчувствительный, нуждающийся в ласке ничуть не меньше, чем в удовлетворении любой другой биологической потребности, и Федерация, признаться, был глубоко очарован этой его особенностью (вкупе с прочими, разумеется) ещё с их первого тактильного контакта — тогда, в августе тридцать девятого. О, те тёплые объятия и сладкие поцелуи! — Если бы ты знал, какой ты… — отстранившись, выдохнул РФ и, не удержавшись от вида чужих губ, ярких и влажных, вновь поцеловал ФРГ, лаская его язык своим. — Какой же? — Не расскажу, — на миг игриво улыбнувшись, Россия по-кошачьи довольно сощурил глаза: в следующее мгновение, когда его привычно стылые пальцы забрались под чужую просторную футболку, Германии было уже не до вопросов. Республика приподнялся на локтях, желая прижаться к телу Федерации, но предупреждающее давление его руки на солнечное сплетение вынудило опуститься обратно. — Где мне погладить тебя? — спросил Россия, щекотно скользнув пальцами по рёбрам Германии, отчего тот ощутимо дрогнул всем телом. — Здесь? — руки Федерации поднялись к его груди и, огладив её, опустились на живот. — Или здесь? — он накрыл ими чужой пульсирующий пах, и Республика активно закивал наподобие китайского болванчика. Приподнявшись, РФ раздел ФРГ и, подложив одну из декоративных диванных подушек (иногда и они бывают полезны!) под его поясницу, разделся сам. И, о, вид чужого обнажённого тела, распалённого и напряжённого — это он знал наверное — каждой клеточкой: насыщенно-розовые бусины затвердевших сосков, чётко обрисовывающиеся мышцы пресса, эрегированный член, подтянувшиеся яички… Но прелестнее всего — выражение лица: приоткрытые ярко-красные губы, блестящие слюной; щёчки, полыхающие лихорадочным румянцем; сверкающие глаза — сущее воплощение сексуального желания, ни больше ни меньше! И в такие вот моменты Россия больше всего ненавидел прелюдии: всё его естество требовало немедленно проникнуть в Германию, наполнить его… Нашарив (всё под теми же подушками) тюбик лубриканта, Федерация опустился промеж ног Республики, согнутых в коленях, и щедро осыпал поцелуями его бёдра — тогда ФРГ, не сдерживаясь, подался навстречу РФ, призывая обратить внимание на фаллос, отчаянно требующий его внимания. Россия лукаво глянул на Германию снизу вверх и, одной рукой обхватив его у основания, поцеловал упругую головку, второй же, открыв тюбик лубриканта, Федерация по-русски щедро выдавил прохладную субстанцию на пальцы, приставляя их к дырочке Республики и медленно погружая внутрь: один, второй, третий — одновременно с тем, как вобрал в рот головку, лаская её языком прямо так, внутри. И эти упоительные тепло и влага чужого рта, и язык, горло, пальцы!.. ФРГ среагировал моментально: надавил на затылок РФ, призывая заглотить глубже, и сам двинулся навстречу, издавая восхитительный вибрирующий стон, долгий и чувственный. Выпустив член изо рта, Россия перевёл дыхание. Секс требовал огромной концентрации чувств, мыслей, внимания, и делать синхронные минет и стимулирование чужого ануса было отнюдь не легко (даже ему с его-то богатой практикой на Германии). — Нормально? — спросил Федерация, беспрепятственно разводя пальцы внутри Республики, что уже само по себе служило ответом. — Очень… — тяжело выдохнул ФРГ, облизывая пересохшие губы. — Очень хорошо. Сейчас, из последних сил балансирующий на грани, он выглядел ещё краше… А какие у него были глаза — загляденье! Чёрный зрачок, казалось, поглотил голубую радужку, и осталось лишь это — тончайшая кромка воды на краю бездны, той самой, о которой ещё писал Ницше: «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». И Россия, очарованный, смотрел в неё, и нечто в нём — должно быть, бездна подсознания — отзывалось — так «бездна взывает к бездне» — мысли и образы яркими вспышками света проносились перед глазами, одно за другим: звёзды-цветы-поцелуи, руки-губы-глаза, Германия-Германия-Германия, люблю-люблю-люблю. Переполненный мыслями и чувствами, Федерация на мгновение прикрыл глаза и уже в следующее — направил себя, вошёл в Республику, и… Они простонали в унисон друг с другом: Германия, достигший оргазма — яркого и острого — и Россия — от неописуемого, глубоко интимного выражения чужого лица в этот момент, от этих его невозможных глаз, с содроганием заведённых за веки, наконец, от долгожданного ощущения единения…

* * *

Германия, укутанный в огромное махровое полотенце, с кружкой чая в руках, — монолит — цельный и безупречный, и всё в нём, первозданное, неотделимо друг от друга — и этой ночью — он воплощённые в жизнь стихи Пастернака, не иначе… «Снег на ресницах влажен, В твоих глазах тоска, И весь твой облик слажен Из одного куска» И Россия так любит его... Примечания: «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» — цитата из «По ту сторону добра и зла» Фридриха Ницше, в законченном виде: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» «бездна взывает к бездне» — перевод с латинского «Abyssus abyssum invocat» (из Библии) «Снег на ресницах влажен, В твоих глазах тоска, И весь твой облик слажен Из одного куска» — строчки из стихотворения Б. Л. Пастернака «Свидание»