Не беда, что холода

Москва… Если раньше Германия не любил этого города, то теперь… Теперь он полновесно ненавидел её. Эта женщина! Она безустанной юлой вертелась возле России, яркая и красивая, с этой своей тугой косой, тонкой талией, внушительными округлостями бёдер и груди — грех не засмотреться, и Федерация, конечно, смотрел, бессильный перед её женскими прелестями, впрочем, смотрел и Республика; смотрел и злился, ревновал — до поры до времени. — Поехали со мной, — предложил он после вполне ожидаемого звонка сверху — требовали скорейшего возвращения. — Нах Берлин. — Что? — В Берлин что ли? — Да, — Германия не сдержал весёлой улыбки. Забавно, конечно, как схожи по звучанию и совершенно различны по значению некоторые слова русского и немецкого языков. — К тебе домой? — Ну. — Поеду, конечно. Посмотрю, как и чем живёшь… — Сделаю выводы, ага, — фыркнул немец и, устроившись на коленях русского, обнял его шею, опустив своё лицо в перекат чужого плеча. — У меня дома камин есть и книг много… — А кровать? — И кровать. — Ну хоть потрахаемся, как люди, — промурлыкал Россия, забираясь прохладными пальцами под рубашку Германии и оглаживая его чувствительные поясницу и талию, — а то с этим диваном… — И то верно, — согласился Республика, крепче прижавшись к телу Федерации, и прошептал сладко и мечтательно, подставляясь под его поцелуи, — и никакой Москвы… — И никакой Москвы, — согласился Россия. — Стой, что? Он отстранился от шеи Германии и, подняв глаза, встретился с его недовольным взглядом — красноречивее всяких слов. «Да, ревновал, в самом деле», — не без удовольствия подумал Россия, и мысль эта отозвалась всё нарастающим теплом внизу его живота — так чертовски приятно!

* * *

Берлин, усталый, апатичный и притом хмурый, встретил их не слишком-то радушно. Погода была влажной и ветреной. Стоило только покинуть здание аэропорта, как они попали под морось и, пока ждали машину, изрядно промокли — тут уж настроение Берлина передалось и Германии, и России. До дома Республики, молчаливые и понурые, добирались долго и медленно, так ещё и в пробку попали такую, что вавилонское столпотворение рядом не стояло, а потому приехали поздним вечером и, измотанные, переодевшись, тут же легли спать.

* * *

Пусть декабрь в Берлине обыкновенно был дождливым и влажным, их первое совместное утро здесь, вопреки привычной для города погоде, было тёплым, солнечным и ярким. За завтраком Россия открыл окно и сел так, чтобы тёплый юго-восточный ветер обдувал его, и хоть отопление в доме Германии работало слабовато, а всё же в Москве было холоднее — это он ощутил ещё прошлым вечером, стоило только приземлиться и сойти с трапа. — Итак, наши планы на день?.. — спросил Республика и, пригубив ароматного, ещё дымящегося кофе, подпёр щёку кулаком, лаская Федерацию одним лишь любовным взглядом своих голубых, как небушко, глаз. — Хочу ёлку. — Значит ли это, что... Ты встретишь Рождество вместе со мной? — счастливо улыбнулся Германия, и этот его бархатный взгляд… Прелесть! И как прежде Федерация мог закрывать на это глаза? Теперь он и сам не ведал этого. — Конечно, ведь Рождество — семейный праздник, и… Он не успел завершить своей мысли, да этого и не требовалось: Республика уже услышал от него то, чего так долго ждал, и, подхватив чужие руки, благодарно расцеловал его ладони. — Спасибо. — Глупый немец, — вздохнул РФ — точь-в-точь как СССР в далёком тысяча девятьсот сорок девятом — и, пригладив его растрепавшиеся волосы, ласково улыбнулся. У ФРГ от этой улыбки сердце пропустило удар: это была та самая улыбка, какой он, тогда ещё РСФСР, улыбнулся ему впервые. То было в августе тридцать девятого, и вот теперь, спустя столько лет… Германия честно пытался сдержаться, но заплакал, и Россия, растерявшись, не сразу, но обнял его, прижал к своей груди, к самому сердцу, и едва слышно прошептал, касаясь его макушки губами: — Глупый немец. И, помолчав, добавил: — Плакса. И Германия расплакался пуще прежнего.