"Спасти сержанта Барнса" или как искупить вину

— То есть как тестировать на себе? — взгляд поверх огромных роговых оправ был полон недоумения. Казалось, ядерный взрыв произошел в моей голове, наполнив мысли разрушительным гневом. С негодованием и страхом я бегала глазами по этому (если его еще можно так называть) человеку. Взгляд Иоганна Шмидта я потом еще долго вспоминала, из раза в раз задаваясь вопросом, неужели это живое воплощение безумия, но столь притягательное в какой-то степени, может так ясно выражать свои мысли ничем иным, как лицом. Видимо, у Шмидта оно было таким проработанным на определенные эмоции, что это выражение междустрочной ярости с оттенками безысходности где-то в уголках глаз мне потом не раз являлось во сне спустя много лет. Сегодня утром мы запросили материал для тестирования очередного варианта сыворотки. Видимо, таков ответ. — Быть может, это подстегнет исследования, и вы наконец достигнете хоть каких-то успехов в данном вам задании, — он выжидающе оглядел группу из десяти человек. По реакции коллег казалось, что Шмидт обдал их ледяной волной — каждый опускал глаза или занимал чем-то руки, чтобы не смотреть в эту бездну полоумия. Люди слишком боялись его — пожалуй, так проще всего описать атмосферу в лаборатории. — Результаты, доктор Уайт, — глаза Шмидта столкнулись с моими. Если бы я тогда думала, с чем можно сравнить эту схватку, то огонь и лед были бы на последнем месте в той сравнительной таблице. Безумие сквозило во взгляде главы Гидры. — Сегодня. Что?! Сегодня?! Да он сумасшедший! Хотя да, о чем это я... — Вы погубите нас и эту программу, сэр, — слова вылетели прежде, чем я успела решить, что таким выпадом могу завершить свою столь недолгую, совсем недавно достигшую совершеннолетия жизнь. Эх, каких-то двадцать лет закончатся коротким выстрелом в голову. — Это вы просиживаете финансирование и зря переводите пленников, доктор, — сначала мне показалось, что Шмидт выстрелил в меня, где-то в районе груди, но нет. Он просто ткнул пальцем в мою сторону и вышел. Ему вслед послышались бойкое "Хайль Гидра" от моих коллег, однако я решила промолчать. Шаги Шмидта еще долго отзывались эхом в нашем темном коридоре. Надо же, я выжила. Самый молодой нейробиолог Америки чуть не разнес свои мозги по стене из-за собственного негодования. Привет, это я. — Сколько у нас рабочих образцов? — вопрос не был адресован кому-то определенному. Группа кое-как зашевелилась после инцидента со Шмидтом, и кто-то заглянул в холодильник с ампулами. Я прекрасно понимала, что от нас ожидалось. Рабочий прототип сыворотки, протестированный на ученом Гидры обеспечит Иоганну здорового, умного, не убиваемого "своего" человека, который может нашлепать таких же в течение нескольких месяцев. А неугодные и слабые погибнут от побочных эффектов. Шмидт был везде в плюсе, а мы — в абсолютной заднице. Видимо, угли под ним разгорались все сильнее, раз он лично пришел вставить нам, не забыв перед этим отчитать доктора Золу — мне иногда даже было его жалко: по факту Арним бегал за ним и получал по первое число за общие косяки, кое-как разруливая все проблемы. — Десять, мэм: пять сывороток по две ампулы, — польский акцент, это был Возняк, чуть старше меня, худощавый и в очках. Но его голова стоила десятерых рядовых ученых любого научного отдела. Он всегда боялся всего здесь происходящего, но у него давно не было выбора. В начале войны его прямо из дома в Польше похитили люди Шмидта, когда паренек только должен был уйти на фронт. Личность оказалась уничтожена, родные и близкие — убиты. Самый печальный из нас. Чтобы как-то подстегнуть его в работе, к нему приставили одну нашу коллегу. Она должна была пообщаться с юношей, войти в доверие, чтобы в случае отказа Возняка работать, на него могли надавить через нее. Ничего нового, впрочем. Всё как всегда. — Что ж, тогда прорабатываем их по максимуму и пробуем половину. Предлагаю жребий. К вечеру предоставим Шмидту первые отчеты, — со стороны могло показаться, что у меня стальные яйца, но фактически я просто уже давно смирилась, что ввязалась в смертельную авантюру, когда пришла сюда работать. Но меня слишком манила наука. Таких, как я, здесь было достаточно. Послышалось слабое одобрение. Первое, чему учишься под началом Шмидта — смирение. Воевать было бесполезно, работа здесь могла закончиться только двумя вариантами: в плену врага (в лучшем случае) или смертью. В принципе дорабатывать нам много не пришлось — мы планировали сегодня-завтра провести несколько тестов на пленных. Безусловно, это не было верхом гуманности, но своих солдат Шмидт нам не давал, а себя мы до сегодняшнего дня как материал для исследований не рассматривали. За полчаса до тестирования я нашла себя в собственной комнате. Небольшое темное помещение с настольной лампой, которая была единственным источником освещения в этой каморке. Я пялилась в потолок, проигрывая в голове предстоящие испытания. Было ли мне страшно? Скорее нет, чем да. Я понимала, что если и погибну, то ради науки — мне казалось, это будет иметь хотя бы какой-то смысл. К вечеру десять человек собрались в тест-комнате, установили пять кресел в круг и приступили к жеребьевке. Никогда еще здесь не было так тихо и футуристично — больше двух тестов в один день мы не проводили, так что обстановка отдаленно напоминала космический корабль будущего, каким мы могли себе его представить. — Пишем фамилии на бумажках, Кэрри, — предложил задорно Фил Бишоп. Британец, всю жизнь проживший в Америке, он пришел к нам горящий наукой, как и я. У нас хорошо получать вносить изменения в нейронную структуру мозга, и мы планировали включить наше исследование в одну из программ Гидры по улучшению суперсолдат в будущем. Если оно у нас будет, конечно. За его смелой ухмылкой я ясно видела страх, но за несколько лет работы на Шмидта он почти первоклассно скрывал свои настоящие эмоции. С самого начала было понятно, что между исследованиями и жизнью все, кто добровольно пришли работать в Гидру, выбрали исследования. Всегда была вероятность погибнуть: захват базы, гнев Иоганна, ошибка в расчетах — нас могло убить буквально что угодно. Потому завтрак, обед, ужин — каждый шаг у нас сопровождался легким привкусом тревоги. Постепенно мы так сроднились с ней, что просто перестали бояться. — Пишем, Фил, — подтвердила я со вздохом. Для чистоты эксперимента мы сбросили их в чью-то шляпу. — Давай, Уайт, как руководитель нашего самоубийства, доставай, — Бишоп продолжал иронизировать, прекрасно понимая, какую ответственность кладет на мои плечи. Нет, он вовсе не был противным или гадким человеком, который хотел бросить в меня все камни. Просто старался отшучиваться по возможности. Сейчас это, наверное, было одним из способов спастись от пульсирующей во всем теле паники, впервые за долгое время проявившейся так ярко. Закатив глаза, я стала доставать фамилии. Густо сглотнув, зачитала: — Первая ампула — Шульц, вторая — Возняк, третья — Ламсдорф, четвертая — Бишоп, пятая, — я раскрыла бумажку и не смогла вздохнуть, — Уайт. Коллеги молча приняли результат жеребьевки как данность. Каждый из нас без лишних указаний двинулся к своему месту, за которым ему предстояла работа. Не было смысла поддерживать друг друга. Тяжесть эксперимента опустилась на нас многотонным грузом еще в тот момент, когда Шмидт заявился в лабораторию со своим приказом. К тому же мы не знали, чем будем уже через час. Возможно, нас не будет вовсе. В полном молчании, действуя по известному алгоритму, наша группа начала подготовку к введению содержимого ампул подопытным. Шульц быстро разделся и влез на первое кресло. Этот мужчина был личным протеже доктора Золы, но, видимо, не настолько личным. Как я знала, он из Германии, самый старший и молчаливый из нас. Его опыт нередко помогал в сложнейших задачах. Так же он иногда оказывал медицинскую помощь ближайшему кругу Шмидта. Ему досталась первая ампула, основным действием которой было воздействие на мышечную массу и метаболизм. Я все задавалась вопросом, что же такого произошло, что Шмидт так поступил с нами. Мы показывали определенные успехи, иногда выдавали ему партиями действующие препараты по временному улучшению людей и большими шагами шли к завершению формулы сыворотки. Мысленно я в очередной раз закатила глаза. Да он просто больной на всю голову. Нет логичного объяснения его поступкам. Возняк ссутулился и медленно снимал с себя одежду. Он знал, что его ампула самая непредсказуемая. Она вызывала изменение сознания и активацию зон мозга, отвечающих за агрессию. Ламсдорф, австрийский нейрохирург, тоже не стал разглагольствовать лишний раз. Молодой мужчина с тоской посмотрел на меня и последовал примеру Шульца. За него я бы даже скрестила пальцы — он был мне симпатичен. И если бы не наши рабочие условия, думаю, в другой жизни сходила бы с ним на свидание. Его — третья — ампула должна была распознать в крови особое вещество, отвечающее за регенерацию, и усилить его в несколько раз. Бишоп же, наоборот, не торопился. Он размеренно раздевался, старался завести праздную беседу с оставшимися коллегами, которые должны были провести тестирование. Чем всех явно неимоверно раздражал. Но его поведение легко объяснимо. Четвертая ампула наполнена жидким убийцей мозга. Она должна была изменить его нейронные сети и позволить менять память под воздействием тока. Пожалуй, он был из тех немногих, кто сейчас молился на нашу неудачу. Ну а я... Я знала, что мне грозит. Эту сыворотку мы уже пробовали на животных. И не выжили только первые три из тридцати подопытных — то было самое первое исследование в направлении модификации кожных покровов и внутренних органов. В целом она была довольно успешна, но, насколько хорошо конкретно я перенесу эту инъекцию, не мог предсказать никто. Я постаралась не отстать от коллег и забралась на кресло, которое было мне великовато. — Энни, протокол на тебе, — милая девушка утвердительно кивнула и поднялась в наблюдательную комнату. Аннет О'Клэр — ученый из Франции, она просто потрясающий химик, едва старше меня. Надеюсь, если я не выживу, ей будет с кем пообщаться, кроме Возняка. Нас было всего две девушки в ученой группе. Коллеги зафиксировали нас ремнями, по очереди пустили по венам сначала пенициллин, затем физраствор в нужном объеме и опустили рычаги с ампулами. — Вы готовы? — голос Энни, звучащий из колонок, слегка сорвался к концу вопроса. Я видела, как ей было тяжело говорить в микрофон, как она стирала слезы, вписывая стандартные действия в протокол экспериментов. — На счет "восемь" запускаю сыворотку, на счет "четыре" вита-лучи. Коллеги с тоской посмотрели на нас, понимая, что прежними мы уже точно не будем. Нам оставалось только ждать. Десять. Отключился общий свет, осталась только подсветка кресел и настольные лампы в смотровой. Девять. Ампула опустилась в передатчик. Восемь. Медицинская игла вошла мне в плечо. Семь. Ледяная жидкость наполнила тело. Шесть. Слишком холодно. Я перестала чувствовать конечности и слышать крики с соседних кресел. Пять. Заслонки скрыли нас от глаз коллег. Четыре. Ослепительный свет заполнил пространство тестовой комнаты. Три. Жжение в голове постепенно разрослось и разлилось по сосудам. Два. Свет погас. За ним начало гаснуть мое сознание. Один. Тьма. Пришла в себя я от сильнейшего удара об стену. Открыть глаза сразу не получилось, но то, что я услышала... Рев, драка, бьющееся стекло, крики, что-то ударилось над головой, а затем упало на меня. Ох, черт... Все-таки надо было проводить эксперименты отдельно, а не все махом. Чертов Шмидт, который торопил нас! И вновь темнота. — Сэр, она жива, просто мы не знаем, как привести ее в сознание, — я слышала голос Энни. По звуку, она еле держалась и слегка всхлипывала. Я же остро ощущала желание открыть глаза и пить, как можно больше воды. Я очень хотела пить! Черт возьми! Сознание растекалось, ускользало из рук. — Наблюдайте за ней, она пока самая перспективная, — это был голос доктора Золы, в котором звучала усталость. Нет, скорее сейчас он был представителем истинного бессилия. — Кэрри, милая, — ладонь Энни коснулась моей щеки. Она была будто раскаленной. Ох, как горячо! Но я не могла отдернуть лицо. Тело будто существовало отдельно от моего мыслительного процесса. — Пожалуйста, ты так нужна мне. Здесь творится какое-то безумие. Француженка всхлипнула и зашептала что-то на родном языке. Стук ее каблучков постепенно отдалялся от меня. Энни, милая Энни, если бы я знала, как. Словно соль через дуршлаг, самообладание пролетало мимо меня. Вроде вот она я — все слышала, понимала, чувствовала. Но абсолютно ничего не могла сделать. Ну же, соберись, открой глаза. Веки будто фарфоровые — острые, я видела сквозь них свет, но они совершенно неподвижны. Может, и здесь смириться? Вдруг я оказалась заперта в своем теле, потому что сыворотка превратила мою кожу во что-то вроде камня? Но тогда легкие бы так не раскрывались, а их я прекрасно чувствовала. Черт, что же делать?! Время тянулось, будто жидкая резина, которую никак не порвать. Сон не шел, сознание не терялось. Я ясно и четко слышала, как двигалась секундная стрелка. На семидесятитысячном ударе я решила, что сошла с ума, потому что едва слышимый звук сначала казался мне далеким и тихим, но сейчас звучал прямо в моей голове, будто рев тысячи сирен, каждая из которых начиналась с очередного сдвига этой стрелки. По ощущениям прошло не меньше суток, когда Энни вновь пришла ко мне. Ее шаги я услышала издалека, и чем ближе она подходила, тем большим набатом в моей голове звучали ее адские каблуки. Да сними же ты их наконец! Боже, какое издевательство. — Дорогая, к нам снова приходил Шмидт, — она давилась слезами. Девушка всхлипнула, а этот звук прошел сквозь все мое тело, словно разряд тока. Слишком громко и отвратительно! — Он нас похвалил и сказал объединить действие четырех сывороток в одну, снизить воздействие на агрессию, и еще много чего наговорил. Он очень нами доволен. Ох, Кэрри. Но я не уверена, что поддерживаю его радостные настроения. Мне очень тебя не хватает, дорогая. Как же нам привести тебя в форму? Она еще немного посидела, держа меня за руку, проверила жизненные показатели, которые оставались прежними. Ощущения от ее рук изменились, я больше не чувствовала обжигающего жара. Но звуки просто сводили меня с ума. — Если бы я не знала, что твое сердце бьется, решила бы, что ты мертва. Такая холодная, — шепнула через время Энни. — Мне пора. И вновь я слышала лишь ее удаляющиеся шаги. Бум, бум, бум — мучение... А если она права? Если тело действительно мертво, и поэтому я не могла пошевелиться? Нет, это абсурд, мозг бы уже давно погиб. Или сыворотка подействовала только на внутренние органы, а остальное убила? Но это тоже полная чушь. А если я так и останусь в этом каменном телесном плену? Так и буду все гипертрофированно слышать, но ничего не смогу сделать? Они ведь в итоге просто отправят меня в крематорий, как бесполезно занимающее койку тело. О, нет. Я совершенно не хотела умирать. Ну не таким образом точно! Адреналин немедленно взлетел, я почувствовала, как кровь стала быстрее бегать по венам — очень странное ощущение; громкий звук ударил по перепонкам изнутри. Словно поезд с грохотом катался в голове туда-сюда. Голова налилась свинцом. Ну же, сожми кулак, подними хотя бы веки! И в этот момент послышался хруст, на мгновение я подумала, что кости ломались по всему телу. Но я чувствовала движение! Я двигала пальцами! Ну же! Хруст усилился, по звуку казалось, что-то ссыпалось на пол. Не может быть. Я подняла руки к лицу и словно сняла маску. После этого глаза с легкостью открылись. Я резко села, а падающая на пол пыль оказалась ничем иным, как моя кожа. Старая отмершая кожа. Ничего себе... Оглядевшись, я поняла, что это больничный отсек, а на мне не было одежды. Только простынь. Где-то отдаленно заурчал желудок, но на него сейчас совершенно не было времени обращать внимание. Оглядев руки и ноги, я не увидела никаких серьезных изменений. В сознании тоже, лицо на ощупь не поменялось. Господи, куда делась сыворотка? Что мы вообще мне ввели? Я же точно помнила, что моя ампула была пятой... Уже испытанной... Завернувшись в простынь, я вылетела в коридор. На автомате пробегая спальные комнаты, я ворвалась в лабораторию. Там в углу висело небольшое зеркало, в котором ничего нового я тоже не увидела, как вдруг за спиной послышался звук взведенного курок. Кто-то был готов в меня стрелять. — Кэрри? — это была О'Клэр, которая в особо нервные моменты грассировала мое имя. — Энни, маленькая моя, это правда я, — я подняла руки, но локтями старалась удержать простынь, чтобы не предстать перед коллегой голой. — Это-то я вижу, — я медленно повернулась к девушке. Она действительно стояла, готовая выстрелить в меня. — А вот что происходит в твоей голове? После того, что было в тестовой, я уже никому здесь не верю, — она вздрогнула, видимо, мысленно коснувшись тех воспоминаний. — Аннет, что там произошло? — я продолжала держать руки над головой, но мне нужно было прояснить для себя, что я пропустила. Нежность в голосе моментально сменилась стальными нотками руководителя исследовательской группой. — Я отключилась, когда вы выключили вита-лучи, потом пришла в себя, стоял какой-то невообразимый шум, но не могу быть уверена, что этот шум был на самом деле, а не в моей голове. Потом какой-то удар, и дальше темнота. Еще я слышала, как ты со мной говорила в больничном отсеке. Про одобрение Шмидта, неуверенность в проекте, — я старалась доказать Энни, что я это я и с моей головой все в порядке. — Скажи что-нибудь, что знает только Кэрри Уайт, — прикрикнула она на меня, угрожающе размахивая пистолетом. — Ну... — я задумалась, — мне нравился Ламсдорф, я могу открыть тебе наш кодовый сейф под столом, — я развела руки, будто не знала, что еще ей сказать. — Тебе очень нравится Возняк? И ты думала… — Все-все! — Энни примирительно разрядила пистолет и отбросила его на стол. — Я тебе верю, — она открыла шкаф, достала медицинский халат и бросила его в меня. Спасибо, хотя бы не буду голой. — Сядь, я проверю тебя, — пока я одевалась и залезала на стул, она с тяжелым вздохом поведала о том дне. — Шульц не перенес сыворотку. Его мышечные волокна не выдержали резкого увеличения. Его буквально разорвало, он погиб. Возняк начал разносить все вокруг и причинил себе увечья. Сейчас пристегнутый и на седативных. Удивительно, что такой, честно скажем, худосочный паренек, смог так разнести нашу технику. Ламсдорф выжил, но выглядит как животное: все волосы выпали, кожные покровы рыхлые. Судя по тому, что он смог уложить Возняка и пережить брошенное в него кресло, сыворотка подействовала. В Бишопа мы на следующие сутки запустили небольшой разряд тока, и он не помнит свое детство. Сегодня попробуем заменить воспоминания… Она посветила мне в глаза фонариком, проверила рефлексы, кожу. — Вот это да, — ее глаза округлились. — Подействовало!!! — Что? — Слизистая оболочка изменила структуру, кожные покровы — тоже. Она мазнула взглядом по кабинету и, недолго думая, схватила скальпель. Я не успела ничего сделать, как она воткнула мне его в бедро. — Ты что тво… — и тут я поняла, о чем она. Скальпель сломался. — Невероятно… Наши взгляды пересеклись, и я увидела в ней свое отражение: мы обе изумлены. Это первая сыворотка, которая пока не давала видимых на первый взгляд побочных эффектов или гипервоздействия. Но в то же время мы понимали, что никто не должен узнать о нашем положительном опыте, особенно Иоганн Шмидт. В противном случае он не даст нам житья, заставит улучшить своих ближайших приспешников, ввести сыворотку доктору Золе, возможно, передать информацию и все наработки кому-то, и в конце концов убьет. Черт знает, что можно от него ожидать. — Нельзя, чтобы кто-то узнал об этом, — сказали мы с Энни в один голос. Я буквально видела, как шестеренки в ее голове развернулись на сто восемьдесят градусов, и девушка уже думала, что со мной делать. Как и я… — Как ты сюда пришла? — Энни оглянулась на коридор. — Попала под систему наблюдения? Я мысленно еще раз прошла по своему пути. В наших коридорах камер не было. В зоне отдыха тоже… Черт, выход из больничного отсека просвечивался во все стороны. Стереть записи мы не сможем — это заметят. — Больничный отсек, — вновь проговорили мы одновременно. Камера над входом в лабораторию ничего не сняла — Энни благополучно скрыла все своей спиной. Больше у нас нигде они не стояли. Кажется. — Мы никому ничего не скажем, отчитаемся, что изменений по функционалу пятой сыворотки нет, сознание слегка помутившееся, редкие вспышки депрессивного состояния. В остальном признаем ее как в применении для человека непригодной, — Энни бросилась заполнять бумаги. Она хотела передать все отчеты завтра утром, чтобы мы могли вместе продолжить работу над общим продуктом для суперсолдат Гидры. Я видела, что кое-какая работа у ребят уже кипела, но нас стало почти вполовину меньше, значит придется приложить еще больше усилий… Утро началось с летучки. Я запросила у коллег–биологов отчет о проделанной работе, узнала о приказах начальства, написала отчет по собственному состоянию и, получив согласие на продолжение исследований с командой, приступила к привычной рутине, но все как-то изменилось. Мне казалось, что люди вокруг слишком медлительны, долго думают и абсолютно не хотят ничего делать. Время тянулось мучительно, но при этом я явно работала быстрее. Нужно было сбавлять обороты, чтобы никто ничего не заметил. — Доктор Уайт, — рычащий хриплый голос позвал меня из-за спины. Это был Ламсдорф. Эрик вошел в кабинет, и все затихли. Кажется, коллеги относились к нему с опаской после изменений от сыворотки. Как жаль... Он этого абсолютно не заслуживал. — Привет, Эрик, — я улыбнулась ему, не обращая внимания на лицо и руки мужчины. Мне он до сих пор казался тем же горячим австрийским парнем, который просто немного пострадал внешне. Видимо, моя реакция слегка приободрила его, и Ламсдорф, расправив плечи, прошел прямиком ко мне через все помещение. — Привет, маленький босс, — уже более дружелюбно, совсем как несколько дней назад, обратился он ко мне. — Мы с химиками немного подработали второй экземпляр со своей стороны: активного вещества меньше, попробовали дополнить работу надпочечников искусственно вырабатываемыми гормонами. На вас — тест на животных и отчет, чтобы мы поняли, движемся ли в нужную сторону. Я понятливо кивала каждому его слову и отмечала для себя, что, несмотря на внешние изменения, внутри он остался все тем же прекрасным ученым и компанейским парнем. Главное — адекватно относиться друг к другу. — Принято, — с улыбкой я забрала у Эрика несколько экземпляров рыжеватой жидкости и вписала в журнал рядом с собой. — Ростропович, это тебе. Проверяешь молекулярное взаимодействие и в случае успеха — к животным. Мужчина с залысиной забрал у меня три пакета и ушел в соседнюю лабораторию. Я услышала, как разгоняется центрифуга. Отлично, он все еще быстро соображал в отличие от многих. Работа продолжалась, мы медленно шли к своей цели, периодически тестируя образцы на животных. Все чаще к нам заглядывали высокопоставленные чины Гидры, задавая какие-то простые вопросы, но было понятно, что они мониторят нашу работу. Неприятно, но довольно ожидаемо. Прошло несколько месяцев с момента ввода образцов ученым, я уже свыклась с новой собой. Мы многого достигли в решении проблем с предыдущими сыворотками, что-то смогли соединить, что-то приходилось тестировать вторым уколом, но в проекте уже начал просвечивать финал. Как раз в это время нас прекратили донимать люди Шмидта, и мы, наконец, вздохнули. Кстати, Возняк вернулся к работе. Он был на регулярных инъекциях, но его мозг так же прекрасно работал. Регулярные шумы на нижних этажах нас иногда прилично напрягали, потому что пару раз отрубалось электричество прямо во время теста, а это абсолютно недопустимо! Но с такими проблемами приходилось в очередной раз мириться, потому что основной причиной всех этих проблем был сам Иоганн Шмидт. Периодически нас посещали военные, подсовывая пленных. С такими мы работали в изоляторах, потому что в последнее время измученные войной солдаты не особо хорошо переносили наши эксперименты. Сегодня к нам прибыли пленные из Аззано, и мне предстояло поработать с одним из них. — Доктор Зола, добрый вечер, — я мило улыбнулась Арниму, сидящему над своими папками, и прошла в изолятор, который был у доктора как на ладони. Ученый кивнул мне в ответ и проводил взглядом. — Добрый вечер, солдат, — я надела маску и перчатки, чтобы подготовить молодого человека к введению образца сыворотки. — Не представитесь? Мне любопытно, откуда такой симпатичный юноша попал ко мне. — Сержант три-два-пять-семь Барнс, доктор. А как я могу обращаться к вам, мэм? — даже в плену он не терял своего обаяния. Как жаль, что скорее всего у него не выйдет пережить нашу встречу… Господи, что же я делаю? — Называйте меня просто «доктор», сержант. Сейчас я сделаю вам пару уколов, ничего серьезного: пенициллин и успокоительные. Вы готовы? — я продолжала говорить мило и спокойно, надеясь, что мне не придется причинять ему лишнюю боль. Правда, по поводу инъекций я ему слегка соврала. Помимо пенициллина там была первая часть блока повышенной регенерации. После такого укола у него возрастал шанс выжить в процессе наших экспериментов. Милосердно? Возможно. Хотя все же... Наукой ли я движима? Или, может, я уже не так сильно отличаюсь от Иоганна Шмидта? Сколько жизней я уже отняла, чтобы достичь своей непонятной природе цели? Зачем я вообще иду в этом направлении? Черт, да это же не по-человечески! Сколько судеб я испоганила? Даже своим коллегам? Боже... Это ведь море крови на моих руках... Я ведь не принесу им ничего хорошего. — Из ваших рук даже смерть, — он расплылся в улыбке. Довольно иронично, будто солдат прочитал мои мысли. Мне же вдруг захотелось освободить его от ремней. Ведь он столько всего может сделать! Но, видимо, не в этой жизни... И даже если бы Арнима не было в его кабинете, я выбирала сейчас между пленником и своей жизнью. Я все же сделала ему несколько уколов, проверила пульс и ушла. Сержанту Барнсу нужно было пробыть в этом состоянии не менее часа. Не успела я вернуться на наш этаж, как услышала шум. Взрывы, стрельба, новое оружие Гидры, изобретенное доктором Золой. В голове была лишь одна мысль: пусть все успеют эвакуироваться, если это нападение. Сбросив туфли, я побежала к себе — забрать экстренную сумку, документы по работе и теплые вещи. Согласно правилам, нас должны были ждать у северного выхода из лаборатории. Но черт знает, что сейчас происходило на базе, поэтому лучше поспешить. Выбежав на улицу, я увидела огонь, много огня. Взлетел самолет Шмидта. Это значило, что нашей базе точно конец. Кажется, следующая возможная точка для работы должна была быть восточнее, ближе к Советскому союзу.