Дождь из медных лепестков

Мне не похуй только на тех, кому не похуй на чужую сексуальную ориентацию, пол, расу, ну ты меня понял, да? Женя «Псих»

***

      Снилось что-то яркое, сложное, тягучее, только не вспомнить что же это было. На душе осталось неприятное чувство, вот как бывает водка на дне стакана остаётся; и чувство это тяжёлое, туманное, сырое, точно как город на заре. И холодно так же. Снилось же что-то, точно снилось... Страшное, от чего Антон просыпается с перекошенным болью лицом и слезами, бегущими по щекам, а холод... Холод всё никак не отпускает, хотя сон кончился.       Антон вздыхает, садится, небрежно смахивает волосы со лба и слёзы с щёк. За окном — густая тьма, и чёрт её разбери, утро это, или ночь, или вечер?       Ещё ничего толком не понимающий, Антон глядит на левое запястье с прилепленным на пластырь катетером. Замечает и капельницу, смастерённую из, прости-господи, швабры, воткнутой в большой горшок с землёй. Вот она — русская медицина во всей своей оригинальности. Конечно, сразу думается о больнице.       Антон лежал в "городской" не часто, раз шесть за всю жизнь. Самое долгое, когда он с загипсованной рукой сбежал из дома, побрёл пешком в загородный собачий питомник, чтобы забрать дедушкиных овчарок, и тогда, на вторую ночь своего отважного путешествия он остался спать в недостроенном бетонном здании, особняком торчащем на обочине дороги. Там же во тьме не углядел торчащей арматуры, споткнулся и почти было провалился в дыру, почти насмерть убился, если бы не единственно торчащий из края дыры ржавый длинный гвоздь.       Гвоздь вонзился ему в бедро близ коленки и распорол ногу почти до паха, задрав штанину бридж, тем самым чуть затормозив падение Антона на строительный мусор, и сам Антон сумел схватиться здоровой рукой за выступ. Через секунду ногу полоснуло жаром такой силы, что Антон страшно завизжал от боли, захлебнулся криком, позорно обоссался и в мандраже, ничего не соображая, инстинктивно подтянулся вверх на здоровой руке, и зубами намертво вцепился в чуть прикрывавшую дыру фанерную доску.       Между ног всё стало мокрым от мочи и крови, сердце билось набатом в груди, и Шастун запоздало испугался, заскулил и неразборчиво застонал — «Д-де-да-а, дедуш-шк-а!»— но сумел тут же взять себя в руки.       Не было больше дедушки.       А вот гвоздь был.       И приближался.       И если Антон себя с него не снимет, то так и подохнет, и гвоздь раздерёт ему яйца и член. Он чувствовал, как будущее стекает по ноге. Смерть была рядом, ждала исхода, она была безропотна и никуда не торопилась, и Антон чувствовал её незримое присутствие всем своим существом.       С четвёртой попытки Антону удалось подтянуть себя достаточно, чтобы соскочить с гвоздя: он положил руку в гипсе на доску, подтягивая себя на плече, а пальцами здоровой руки вцепился за попавшуюся на пути плотно лежащую металлическую балку. Дёрнулся, помогая себе головой и зубами, протискиваясь вперёд лбом, не обращая внимания на занозы, яростно вгрызающиеся ему в лицо.       Оказавшийся на полу, Шастун стянул с себя футболку и перемотал ногу так, как учил его дедушка. Антон нашёл, пошарив руками вокруг, удобную палку, поднялся с её помощью и побрёл на выход, в забегаловку через дорогу. Теперь было дело за взрослыми. Нужно было поскорее вызвать врачей и остановить кровь, бегущую по ноге вниз, оставляющую за Антоном характерный след на грязной дороге.       Когда Антон оказывается замечен людьми в свете уличных фонарей и рекламной вывески, то его взгляд невыносимо спокойный, океаны зрачков сверкают как угольки костра. Безмятежный и гордый, Шастун ещё несколько секунд удерживает себя, молча разглядывая редких ночных посетителей кафе, но вскоре оставляет своё тело лежать на холодном кафеле.       Загипнотизированный яркими воспоминаниями, Шастун сам не замечает, как приходит на кухню, встречаясь взглядом с Арсением Сергеевичем.       — Доброе утро, Антон, — приветствует Арсений, устало зевает, встаёт из-за стола, чтобы налить Антону добротный китайский чай и предложить бутерброды с ореховой пастой.