Обрести семью

      Гарри ненавидел дождь. Почему-то каждый раз, когда он начинал идти, Гарри ощущал странный холод и апатию. В пальцах что-то странно покалывало, а в висках стучало так, что голова напоминала барабан. На ум приходили волнующие, тревожащие душу воспоминания, от которых хотелось убежать или, подобно беззащитному ребёнку, спрятаться под массивное, теплое одеяло и часами не вылезать из своего укрытия.       Гарри не любил вспоминать, не любил думать о своем прошлом. В его детстве не было ничего радостного, не было ничего, что вызывало бы восторг или наслаждение. Конечно, случались мелочи, приводившие к сиюминутному счастью: покупка дешевого мороженого или найденная в мусорной куче старая, поломанная игрушка… Но для повзрослевшего юноши эти моменты уже не казались чем-то особенным и значимым, как раньше. Они стали пустыми и блеклыми, как некрасивая, выцветшая фотография, сделанная впопыхах в память о нелюбимом дальнем родственнике. И то, только ради приличий.       Но как бы Гарри не старался убежать от своего прошлого, у него это не всегда получалось. Обычно в непогоду он старался чем-нибудь себя занять: домашней работой, уборкой, полетами или квиддичными тренировками, долгими прогулками по территории замка, развлечениями или шахматными партиями с Роном… Даже чтением нелюбимых, нудных учебников (например, по зельеварению). Сосредоточение на определённой задаче помогало забыть обо всех тревогах, отодвинуть их на задний план, но когда внимание рассеивалось, словно легкий тонкий дым, все печали медленно возвращались назад, напоминая о затаенной боли и незаживших ранах.       Бывало, вместо меланхолии на юношу накатывала сильная волна усталости. Звуки дождя убаюкивали его и мягко погружали в сладкую, зыбкую дрему. Порой дарили кратковременный покой. Окутанный наслаждением, юноша не всегда находил в себе силы возвращаться в кровать. Иногда засыпал на диване, в кресле или на полу, согретый жаром камина; иногда — на подоконнике или даже в шкафу, скрючившись в самой неудобной позе.       Соседи по комнате иногда посмеивалась над этой странной привычкой и спрашивали, как Гарри умудрялся ложиться в самом неподходящем для этого месте. В ответ он только пожимал плечами, неловко потирал шею и рассеянно улыбался. Ему самому было сложно ответить на этот вопрос. Возможно, сказывался многолетний опыт проживания в чулане.       Дождь не дарил забвения. Он всегда дарил сны: как хорошие, так и плохие. Каждый сон был окроплён печалью и вихрем самых разных чувств. Счастливые картины давали ощущение блаженства, нежности и глубокой тоски по несбыточному, а несчастливые — пугали, злили, путали сознание и в тоже время радовали тем, что они являлись всего лишь иллюзией, пускай и слишком правдоподобной.       Во время таких снов Гарри не кричал. Даже если хотелось сильно-сильно, даже если в груди становилось до невозможности тесно. Глубоко дыша, он вытягивал спину дугой и с силой прижимал кулак к груди, желая то ли утихомирить беспокойное сердце, то ли вовсе вырвать его, словно лишний сорняк, и крепко-крепко сдавить. Иногда пальцы тянулись к ключице, от нее скользили вверх по шее и медленно сжимались под подбородком. Мягко надавливали, отпускали, сильнее сжимали и снова отпускали, отчаянно цеплялись за особенно чувствительные точки, пока тревога не ослабевала хватку.       Со стороны казалось, будто юноша хотел перекрыть кислород и задушить себя и каждый раз метался, отступался из-за сомнений и страхов, но на самом деле это было привычкой. Простой обыкновенной привычкой, ставшей необходимой, лишь бы подавить звук и не позволить крику сорваться с губ… Приученный не беспокоить, Гарри научился молчать. На миг замирая, он заставлял слова застывать в горле, а после — умирать, лишь бы они не стали кем-то услышанными.       Каждый раз, просыпаясь после долгой безмолвной борьбы с самим собой, юноша внимательно осматривался. Если людей поблизости не было, он почти сразу расслаблялся. Собственные кошмары он считал слабостью и старался скрывать их по мере сил и возможностей. Привлекать чужое внимание не хотелось. И дело было даже не в жалости, а в надежде. Ложной надежде. Гарри знал, что если его обнаружат в столь плачевном состоянии, то начнут допрашивать его, начнут уговаривать обратиться за помощью, обсуждать. А потом, вдоволь удовлетворив любопытство, махнут рукой и бросят. Бросят в одиночестве, бросят на растерзание собственному стыду и уйдут, а вся доброта и участие превратятся в прах, в равнодушие, в скуку. Гарри перестанет быть интересным человеком, перестанет быть достойным внимания и помощи, а значит… Значит будет больно. Очень больно.       Гарри мог справиться с оскорблениями, мог справиться с насмешками, пренебрежением, гневом. Но справиться с полным разочарованием и разбитым сердцем? Смириться со льдом в глазах дорогих людей? Смириться с увядшей, покрытой трещиной дружбой, смириться с тем, что доверие к взрослым окончательно пропало? Смириться с ощущением собственного бессилия, притвориться, будто ничего не было… Нет. Это слишком тяжело. Немыслимо. Невозможно. Гарри не был уверен, что вообще способен на это.       В каком-то смысле с Дурслями было легко. Они не были приятными людьми. Они были ужасными, отталкивающими, ужасно громкими… В них не было ни капли любви и сострадания. Только страх, отвращение и необъяснимая ненависть. С ними не хотелось жить. С ними возникало глубокое, неискоренимое чувство ничтожества и ненужности. Но эти люди были безопасными… В некотором понимании. Они не могли ввести в заблуждение и разочаровать. Дурсли были предсказуемы в своей ненависти, а значит, защищаясь от них, всегда можно было выстроить определенную модель поведения, определённую стратегию. Их слова, конечно, всё ещё вызывали боль и бесконечный мрак внутри, но их слова были знакомы, к ним всегда можно было подготовиться… И никакого предательства со стороны родственников быть не могло.       С мистером и миссис Уизли всё было иначе. От них не веяло злобой, только приятием, уютом. От них исходило тепло: душевное, мягкое, искреннее. Тепло было таким огромным, что казалось, будто оно могло проглотить целиком. Когда мистер и миссис Уизли обнимали Гарри и говорили что-то доброе и ласковое, он чувствовал странный жар в груди, чувствовал, будто что-то таяло в нём, тьма внутри рассеивалась, а мир становился светлее, ярче. И это было самым страшным. В этой доброте таилась опасная неопределённость. Гарри не знал, как долго она продлится, не знал, когда она закончится и с замиранием сердца ждал этого момента, ведь иначе быть просто не могло.       Чужие люди не могли быть вечно добры к нему. Однажды должен наступить момент, когда они ушли бы и забыли бы о нём. Так уже было и не один раз. Поэтому за все годы знакомства с этой милой парой, он так и не позволил себе быть откровенным с ними, ни разу не говорил о своих глубоких переживаниях, самых сокровенных страхах и желаниях, хотя порой очень хотелось. Артур и Молли Уизли искренне нравились ему, он был очень привязан к ним, ценил каждый миг их симпатии, любил их улыбки, но надеяться на что-то большее не смел, ведь у этих людей уже были дети. Свои, родные по крови дети. Много детей, нуждающихся во внимании.       Но Гарри не нуждался в их внимании. Он знал: однажды он исчезнет, став слишком взрослым, или умрёт во время войны. Знал и, может быть, немного надеялся на это, ведь тогда добрым людям стало бы намного легче. Им не пришлось бы лишний раз беспокоиться о нём, не пришлось бы делиться любовью, обделяя того, кто это заслуживает гораздо больше. Да и самому Гарри не было бы так больно и завидно, глядя на них, глядя на их детей.       Сложнее всего ситуация сложилась с Сириусом и Римусом. Обоих мужчин нельзя назвать чужими людьми: как близкие друзья Лили и Джеймса Поттеров они имели прямое отношение к мальчику. Оба видели его ещё малышом, оба нянчились с ним, как с родным, оба любили его и оберегали. В отличие от Артура и Молли Уизли, у них не было своей семьи и могли посвящать всё своё внимание только Гарри. Каждый из мужчин был по-своему несчастен и сломлен, каждого из них отвергло общество без права на реабилитацию, каждый был одинок и не уверен в собственном будущем. Оба познали горечь утраты. Все эти обстоятельства роднили их с младшим Поттером и создавали почти нерушимые узы.       Узы, построенные на общей боли и схожих трагедиях. Узы, скреплённые взаимопониманием. Разве можно просто взять и забыть о них? Забыть, как о какой-то незначительной мелочи?       Иногда Гарри жалел, что познакомился с ними. Сириус и Римус воплощали собой красивую мечту, которую хотелось достать, до которой хотелось дотянуться; сладкую сказку о любви и семье, которую хотелось прочитать, ощутить, прочувствовать всем существом, но это было чем-то невозможным. Слишком далёкой и несбыточной казалась мечта. Слишком прекрасной, слишком доброй выглядела книга, чтобы она была реальной.       В такие минуты Поттер винил себя за эгоизм. Он знал, что должен был быть благодарен судьбе за подарок, за такую малую возможность хоть немного ощутить себя счастливым, частично познать семью, но… Чем больше он подмечал, чем больше он общался с людьми и наблюдал за ними, тем сильнее печаль становилась у него душе. Временами юношу пожирала жадность. Глядя на семью Рона, он понимал, что хочет большего, хочет свободы для Сириуса и Римуса, хочет свободы для своей любви, хочет больше времени и внимания, и каждый раз тонул в огромной жажде, чувствуя себя умирающим путником. Тонул, тонул, увязал во мраке, как в бесконечно густой трясине, захлёбываясь от зависти, а потом резко выныривал, заставляя себя вернуться к реальному миру, быть лучше, добрее. И топил потребность в семье в фальшивой радости и лживой жизнерадостности.       Ни одно лето не было для юноши желанным. Каждые каникулы предвещали одиночество, тоску. Если в волшебном, удивительном мире можно найти хоть какую-то доброту и поддержку, то в родном «доме» — только неприязнь или равнодушие. Иногда — ненависть и страх.       Но никогда любовь…       Это лето казалось самым худшим. Из-за частых дождей оно выглядело грязным, серым, почти чёрным. Солнце показывалось лишь изредка, будто на минутку, а после исчезало за тяжёлыми тучами. Холодный ветер проникал под кожу, заставлял съёживаться и гнал с улицы прочь, лишая всякой радости от прогулки.       Нормально есть больше не хотелось. Аппетит мягко угасал. На радость родственников, юноша стал потреблять гораздо меньше пищи. Апатия всё чаще и чаще овладевала им, поглощая любую яркую эмоцию. Внутри было неуютно и холодно, словно кто-то незримый насыпал снега и обильно полил сердце льдом.       И спать нормально тоже не хотелось. После случившегося на Турнире Трёх Волшебников Гарри не был уверен, что заслуживает этого. Будь его воля, он бы заставил себя бодрствовать постоянно, отогнал бы желание просто полежать, просто сомкнуть ненадолго глаза, и предпочёл бы что-то делать. Но увы, это было невозможным. Особенно здесь, вдали от магии.       Конечно, Гарри слышал о существовании специальных зелий и заклинаний. Прогоняя сонливость, они позволяли поддерживать физическую активность и сохраняли ясное сознание. Но все они имели временный эффект и побороть естественную потребность в отдыхе не могли. При длительном применении так и вовсе вызывали зависимость, сродни наркотической. К большому неудовольствию Поттера, они никак не могли решить его проблему, и он сначала отказался от столь специфических средств. Сейчас же он искренне жалел о своем решении и надеялся исправить свою оплошность по возвращении в Хогвартс или прогулки по книжным магазинам.       Своими силами прогнать сонное состояние пока что не получалось. Особенно в тяжёлые, изнурительные дни, наполненных хлопотами по дому и саду. Изнурённое работой тело давало о себе знать через боль в мышцах и словно умоляло о долгом, крепком сне. Если усталость брала верх, молодой волшебник сразу падал на кровать и моментально вырубался. Если же в организме оставалось немного энергии, он, игнорируя все удобства, забирался на подоконник и напряжённо смотрел в окно.       Сегодняшним вечером он не смог воспротивиться сну. Шум дождя медленно расслабил его, и юноша, сам того не заметив, опустил голову на колени и погрузился в тьму.       В голове проплывали смутные картины. В них не было ни чёткости, ни определённости. Только силуэты: слабые, еле различимые, мягко перетекавшие из одной формы в другую. Рядом с силуэтами доносились звуки, громкие и тихие. Слова в них не были различимыми, будто их кто-то проглотил, однако тон позволял улавливать настроение. Ярость, страх, горе, отчаяние… Эмоций и чувств было много, все они были переплетены друг с другом, и все были негативными. Ни одного светлого оттенка.       Казалось, что разворачивалась какая-то сцена. Тяжёлая, драматическая. Участники ругались, спорили… Сражались. Между ними мелькали разноцветные вспышки, вокруг валялись осколки, хлам, сломанные сооружения и искривлённые фигуры; повсюду ощущалось мерзкое зловоние, а откуда-то сверху капал червивый дождь.       Сверкали молнии. Там, где белые змейки ударяли землю, резко вырастали каменные плиты. А между ними — кости. Кости хрупкие, почти истончённые, с множеством трещин. Где-то целые, где-то полые, где-то вязкие, липкие, лежащие грудой друг на друге. Рядом с костями раздавалось гулкое, слабое эхо, похожее на чей-то зловещий хохот. Вслед за эхом взрывался высокий зелёный огонь, тянувшийся почти до самого неба.       Внутри огня танцевали тени. Тёмные, безликие. Казалось, они источали ужас и громко, пронзительно кричали, будто предупреждали о чём-то или гнали куда-то прочь. Теней было несколько, они выглядели смутно знакомыми, как будто родными, желанными, но их детали почему-то ускользали. А стоило дотронуться до них рукой, как они тут же исчезали.       В воздухе витала Смерть. Холодная, жестокая, не знающая жалости. Не ощутить её было невозможно. Её худые, костлявые, покрытые морщинами руки с почти материнской нежностью касались каменных плит и рисовали чёрные, витиеватые узоры. Её дыхание изумрудным туманом окутывало всё вокруг и мало-помалу высасывало жизнь. Молодые, сильные деревья сразу скрючивались и чернели, их ветви становились тонкими и ломались при любом дуновении ветра. Сочная зелёная трава теряла цвет и жухла. Последние капельки света исчезали, воздух становился плотнее, гуще. Дышать было невыносимо.       Из гортани Смерти раздался жуткий, хриплый вой. Бежать было некуда. Пространство было ограниченным, замкнутым, а выхода — невидно. Все протоптанные дорожки давно провалились под землю и сменились чем-то жарким, чем-то жидким, скользящим и очень-очень горячим…       Похожим на алую, тёплую кровь…       — Гарри.       Мир резко дёрнулся. Земля задрожала, и всё поплыло. Повсюду раздался гром. Зелёные всполохи огня смешались с чем-то фиолетовым, похожим на пар со сладко-кислым привкусом, а звуки теней стали громче. Руки Смерти плавно потянулись вперёд, желая схватить наблюдателя, оставить рядом с собой, но чей-то голос, раздавшийся совсем рядом, заставил её отступить:       — Гарри, проснись.       Тени сгустились и облепили его кольцом. Их слова слились в одном бесконечном потоке, и теперь нельзя было уловить даже настроение, нельзя было определить тон, тембр голосов. Каждая тень, как и Смерть, протянула руку вперёд, стараясь зацепить его длинными, хищными пальцами, а где-то в области лица образовалось широкое отверстие, похожее на рот. Оно часто смыкалось и открывалось, складывая звуки в какой-то текст, и казалось, будто оттуда… Где-то из самой мрачной глубины исходила странная мольба.       Мольба о спасении.       — Ну же, Гарри, пора вставать. И как только у тебя ещё не затекла шея?       Мягкий мужской голос медленно проникал в сознание и обволакивал в приятную оболочку. Тьма отступала, яркие цвета постепенно бледнели, молнии растворялись среди туч. Костей и крови больше не было видно, а хаос упорядочивался. Ужасный шум сменялся тишиной, а вокруг становилось теплее.       Свет возвращался в мир.       Веки дрогнули. Юноша, с трудом разлепив глаза, потянулся вперёд за очками и надел их на нос. Проснувшись, он заметил руку на своём плече и удивлённо взглянул на стоящего рядом гостя.       — Римус? — робкий вопрос тут же сорвался с губ юноши, и он тут же ущипнул себя в бок, желая убедиться в том, что гость вполне реален.       Мужчина в ответ ласково улыбнулся. Потрёпанная одежда, светло-каштановые волосы, чуткость и внимательность, сквозившие в каждой мимике и движении, — всё это было вполне знакомым. Почти родным.       — Здравствуй, Гарри. Как у тебя дела? Как ты держишься? — взрослый волшебник выглядел очень усталым и немного потрепанным, на висках появилась первая седина, но в нежных голубых глазах всё ещё было что-то очень тёплое, какое-то давно забытое доброе чувство, делавшее лицо немного моложе.       — Эм… Ну… Вроде бы нормально… — растерявшись, Гарри не сразу нашёлся, что ответить. Не мог же он сказать бывшему учителю о своих кошмарах? Ещё не хватало показать себя слишком слабым, слишком уязвимым. Проведя рукой по волосам, он помолчал минуту и неуверенно спросил: — А… У вас… у тебя как дела?       Рука на плече юноши сжалась немного крепче.       — У меня тоже порядок, хотя в последнее время хватает забот, — подмигнув, мужчина отстранился немного назад и выпрямился. — Ну что, Гарри, ты готов идти? Или тебе нужно дать немного времени? А то нас, пожалуй, уже заждались.       Поттер озадаченно нахмурился.       — Идти? Куда? — в его голосе слышались нотки растерянности. После короткого сна и быстрого пробуждения мозг отказывался быстро соображать. Немного подумав и приложив усилия, чтобы понять смысл сказанных слов, подросток вспомнил, о чём ему говорили в начале лета. — О, значит, вы пришли забрать меня, да?        Римус весело усмехнулся.       — Верно. Ты даже не представляешь, сколько терпения пришлось проявить Сириусу, чтобы не помчаться за тобой. Он был немного… взволнован. Пожалуй, даже больше, чем немного. Никак не хотел оставлять тебя с родственниками. Мы всё спорили с ним и пытались доказать, что это лишь вынужденная необходимость, но он всё никак не желал успокаиваться. В результате Аластору пришлось его связать и выслушать поток отборной брани. Это был сущий кошмар.       — Понимаю, — в зелёных глазах вспыхнули мягкие брызги света, на тонких обветренных губах мелькнула слабая улыбка. На миг ощутив себя живым, юноша развернулся, резко спрыгнул с подоконника и сделал было шаг вперёд, но усталость тут же дала о себе знать. Голова закружилась, тело наклонилось вбок, шея и плечи заныли. Недовольно поморщившись, парень оперся рукой о стену и понадеялся, что больше не будет столь часто спать у окна. — Рон точно такой же. Ему постоянно достаётся за ругань то от Гермионы, то от миссис Уизли.       Фыркнув, Поттер вспомнил момент, когда он, после Турнира Трёх Волшебников, рассказал друзьям о встрече с Лордом Волан-де-Мортом. Рон был настолько шокированным и взбудораженным, что пнул от всей души чемодан и смачно обматерил всех вокруг: как Пожирателей, так и преподавателей. Раздраженная Гермиона сразу ударила друга тяжелой книгой и прочитала долгую нотацию о неуместном использовании нецензурной лексики и её вреде в литературной речи. В ту минуту Гарри едва не лопнул от смеха: настолько удручающе и тоскливо выглядел Рон.       На сборы ушло совсем немного времени. Спустившись с Римусом на первый этаж, Гарри заметил двух авроров: экстравагантную волшебницу с растрёпанными фиолетовыми волосами, непринуждённым, расслабленным видом и весёлым блеском в глазах, и сурового немолодого мужчину, чьё лицо изуродовано множеством шрамов. Мужчина опирался на трость и что-то негромко обсуждал с девушкой, но, услышав шаги на лестнице, быстро обернулся. Криво ухмыльнувшись, он довольно приподнял брови и громко гаркнул:       — Поттер! — Юноша передёрнулся и, наклонившись, едва не свернул себе шею. К счастью, Римус вовремя уберёг его от падения, схватив за локоть. — Наконец-то увиделись. Вижу родственники-таки не сожрали тебя. Ну что, парень, судьба не ждёт. Готов убраться отсюда? Заставим Вол-де-Мортовских Псов немного понервничать, м?       «Аластор Грюм… За мою охрану, похоже, решили взяться всерьёз… — Гарри нахмурился и косо взглянул на бывшего учителя. — Оно и неудивительно. Хороший выбор. Опытный аврор, который чуть ли не всю жизнь положил на борьбу с темными магами; параноик до мозга костей… Слышал, что он хороший стратег. Хорошо, что именно ему доверили мою безопасность. Такого человека трудно обмануть».       — Всегда готов, сэр. — Неловко пожав плечами, он опустил голову и потёр очки, чтобы скрыть ухмылку. — Жаль, не дадите мне сегодня надрать им их трусливый зад.       Рядом раздалось деликатное, с нотками смущения и веселья покашливание. Молодая волшебница захихикала и подмигнула подростку. За недолгое время службы она, в отличие от многих коллег, уже привыкла к особому чувству юмора своего начальника, но дерзкие ответы слышала довольно редко.       Грюм же, в свою очередь, громко расхохотался:       — А ты мне нравишься, парень. Не даром Дамблдор тебя нахваливает. Увы, повоевать сегодня мы тебе не дадим, не созрел ты ещё, хотя твоё выступление против Тёмного Величества было довольно впечатляющим. Храбрости тебе явно не занимать, не всякий взрослый волшебник способен встретиться с ним, не то чтобы сражаться. Неплохой потенциал для будущего аврора. Интересно было бы воочию убедиться в твоих навыках и в выносливости. Даже жаль, что мне по-настоящему не довелось побывать в роли преподавателя.       Вдоволь насладившись приятной беседой, девушка не смогла удержаться от смеха.       — Я уверена, у вас бы прекрасно получалось пугать студентов. Ничуть не хуже Барти Крауча-младшего. Помните, как довели несчастного Смеллерби до икоты на одном инструктаже?       Мужчина закатил глаза и с притворным недовольством, как маленькому ребёнку, погрозил ведьме пальцем.       — Когда же ты научишься уважать старших, Тонкс? Смотри мне, как бы твой язык до беды тебя не довёл, — а затем, оборвав дальнейшее развитие шутливой перепалки, вновь обратился к тому, ради которого, собственно, и явился в Литтл Уингинг.       — Поттер, ты в курсе, что такое аппарация?       Парень отрицательно покачал головой.       — Аппарация — это способ мгновенного перемещения волшебника из одной точки в другую. Самостоятельно освоить это искусство ты не сможешь, этому студентов обучают только на шестом курсе. Конечно, ты можешь попытаться научиться этому без помощи инструктора, если не боишься попрощаться со своими конечностями или даже жизнью, — такие слова заставили Гарри невольно вздрогнуть, и старый аврор, наслаждаясь произведённым эффектом, закончил. — Тем не менее, Поттер, именно этим способом мы сейчас и воспользуемся. Самому тебе ничего делать не нужно, только крепко ухватиться за любого взрослого. Должен предупредить, парень, ощущения для новичка не самые хорошие, так что приготовься. Тонкс, с кем я имею честь сегодня присутствовать здесь, аппарирует первой, чтобы проконтролировать перемещение и удостовериться в том, что вы с Люпином смогли добраться до нужного места. После вас отправлюсь, соответственно, я. Вопросы?       — Вопросов нет, сэр, — буркнул Гарри, уверенно глядя в глаза Грюму.       Старый волшебник хмыкнул и переложил трость в другую руку.       — Мне нравится твой боевой настрой, Поттер. Начали, — мрачный взгляд мгновенно подействовал на девушку. Несколько секунд, и она с громким хлопком исчезла.       — Ваша очередь, господа.       Люпин ободряюще положил руку на плечо подростка и, наклонившись к уху, тихо прошептал:       — Крепко схватись за мой локоть, Гарри, и закрой глаза, если не хочешь неприятных последствий.       Возражать парень не стал и молча сделал так, как ему велели.       Ремус встретился взглядом с Аластором и кивнул, после чего закрыл глаза и позволил стремительному водовороту поглотить его с Гарри и перенести в другую точку пространства.       Первое, что ощутил подросток, — это невыносимое давление со всех сторон. Мир словно погрузился во тьму, позволив всем звукам кануть в небытие. Стало невозможно дышать. В горле образовался спазм, перекрывший доступ к драгоценному кислороду, а сердце ёкнуло так, словно кто-то стиснул его в железных тисках, и взмолило о помощи. Гарри будто вели по длинному чёрному подземному туннелю, где любой неосторожный шаг мог привести к фатальным последствиям. Появилось искушение открыть глаза и посмотреть на метаморфозы окружающей обстановки, но парень вовремя отдёрнул себя, вспомнив предупреждение Люпина.       Второе, что заметил юноша, — это ужасный шум. Странный, ужасный шум, в котором нельзя было разобрать ни одного звука. Тихие и громкие, плавные и визгливые звуки смешались в один огромный хаос, который нельзя было ни предсказать, ни отследить. То приглушённый, словно под толщей воды; то яркий, выразительный, словно концертная музыка шум прорывался повсюду и мощно оглушал. Взрывы диких, жутких звуков заставляли врасплох, вводили в почти коматозное оцепенение и били по барабанным перепонкам так, что будь на то воля Гарри, он бы застонал.       Третье, что тоже было важным, — боль. Казалось, она была повсюду. Она отдавалась в висках, в груди, в голове, в теле. Переворачивая всё, что можно, каждый орган, каждую клеточку или даже атом, она уничтожала всё существо, заставляла кровь кипеть яростным огнём, вызывала звон в каждом нерве. Ощущения были невыносимыми, похожими на чью-то страшную, злую шутку… Почти агонию. Почти что пытку.       Мгновения, проведённые в засасывающем водовороте, казались вечностью. Гарри подумал, что если пройдёт ещё несколько минут, он не выдержит. К счастью, мучение вскоре закончилось, и давление прекратилось.       Подросток, словно подкошенный, со всей силы рухнул на колени и стал судорожно глотать воздух, восполняя тем самым недостаток кислорода. По лицу градом струился пот, руки дрожали. Четвёртое ощущение, возникшее в результате этой сумасшедшей транспортировки, — тошнота. Опозориться перед взрослыми отчаянно не хотелось, поэтому парень немного наклонился вниз, прижал костяшки пальцев ко рту и крепко стиснул зубы, изо всех сил подавляя неприятный приступ.       Римус с нескрываемым беспокойством посмотрел на юношу. Мужчина знал: первая аппарация всегда вызывала трудности, но чтобы настолько яркие… Столь сильное влияние она могла оказывать на маленького ребёнка, беременную женщину, пожилого мага, человека с проблемами здоровья или серьёзными травмами, но Гарри ни под одну из этих категорий не подходил. Должно было быть нечто иное… Мужчина тщательно перебирал в памяти разные варианты, пока не вспомнил, что ещё одной причиной плохого состояния может послужить недосып.       Если внимательно присмотреться, то можно заметить насколько плохо выглядел Гарри: слишком бледная кожа, слишком огромные чуть ли не чёрные круги под глазами, нервозность, красные капилляры, худоба… Каждая деталь служила тревожным сигналом и буквально кричала, что с подростком что-то не так.       Бывший профессор мысленно отругал себя за невнимательность к сыну своего друга и глубоко вздохнул, и, набравшись терпения, стал ждать, когда парень придёт в себя.       «Чёрт возьми, — застонал Гарри, борясь с омерзительным состоянием. — Грюм, конечно, говорил о том, что будет плохо, но я не думал, что настолько… Надеюсь, мне не придётся аппарировать в ближайшее время. Уж лучше бы на метле прилетел, честное слово! Фу, как же трещит голова…»       Кое-как совладав с тошнотой, парень поднял голову и увидел Римуса с протянутой рукой. Подросток с радостью принял помощь, быстро поднялся на ноги и собрался было поблагодарить мужчину, но в последнюю секунду стушевался: в светло-голубых глазах плескалась неподдельная тревога и почти отеческая нежность.       «Вау. Теперь Римус считает меня слабаком. Потрясающе. Просто потрясающе. Только этого мне не хватало для полного счастья. Именно этого я всегда и хотел, чтобы меня почти стошнило на ботинки бывшего учителя».       — Римус? — неуверенный голос подошедшей девушки заставил обоих волшебников вздрогнуть. — У вас всё в порядке?       «Чёрт, я и забыл, что мы здесь не одни. Да, Поттер, молодец, ты умудрился опозориться сразу перед двумя людьми. Класс…»       — Всё нормально, — бросил Поттер, не решаясь поднять глаза, — мисс…       — Тонкс. Просто Тонкс, Гарри, — с теплотой ответила девушка. — Мы же, можно сказать, родственники.       «Родственники?» — Гарри хотел было озвучить свой вопрос, но не вышло. В эту минуту послышался резкий хлопок, и появление старого аврора не заставило себя ждать.       — Поттер, Люпин, Тонкс, — Грюм бегло осмотрел всех присутствующих и кивнул. — Вижу, со всеми всё в порядке и Пожиратели никого не унесли. Отлично.       Позабыв о родстве с необычной девушкой, Поттер к своему стыду обнаружил, что так и не поинтересовался местом, в котором оказался, и решил наконец спросить:       — Где мы находимся?       — На площади Гриммо, — коротко бросил старый аврор. Взмахнув волшебной палочкой, он пробормотал заклинание и немного отступил назад. Здание, располагавшееся напротив, стало расширяться до тех пор, пока не появился дополнительный проём. Не дав Поттеру как следует удивиться, мужчина подтолкнул его к новой двери. — Остальное узнаешь у своих друзей. Пойдём.

***

      Тихо скрипнула дверь, и под пристальным взглядом взрослых Гарри зашёл в квартиру. Оглядевшись, он не сдержал тоскливого вздоха: внутреннее убранство создавало очень унылое впечатление. Вся мебель выглядела очень старой, потёртой и покрытой толстым слоем пыли: казалось, что ещё немного и она развалится от малейшего дуновения ветерка. Не было никаких красивых растений, а пустое пространство казалось очень холодным. От одного только шага пол нещадно скрипел, и от этого волей-неволей ощущаешь себя вором, а некоторые доски на нём либо торчали, либо прогнили. На стенах с обоями серо-синего цвета висели отрубленные головы домовиков и большая картина, покрытая плотной чёрной вуалью. Подросток брезгливо поморщился. Он думал, что в доме Дурслей господствовала безнадёжная и однообразная атмосфера. Видимо, он ошибся.       «Какой человек в здравом уме захочет жить в таком месте? Здесь как будто кто-то умер! Хотя, почему как будто? Если посмотреть на стену…»       — Гарри! — звонкий девичий голос разрезал мёртвую тишину. Не успел парень опомниться, как очутился в крепких объятиях вбежавшей девушки. Объёмные каштановые волосы с чудесный цветочным сладким ароматом, тут же заполонили весь обзор, и гриффиндорец рассмеялся. Милую, эмоциональную Гермиону было сложно не узнать. Её доброта и чувства равнялись её высокому интеллекту и эрудированности. Её объятия, её слова наполняли парня безграничным счастьем, и Поттер был невероятно рад тому, что у него была такая замечательная подруга.              — Герм, Герм, хватит, остановись. Ты меня сейчас задушишь, — мягко отстранив молодую волшебницу, Поттер, к своему ужасу заметил в тёплых карих глазах застывшие слёзы.       — Я так рада видеть тебя, Гарри! — от смущённой улыбки на милом лице появились очаровательные ямочки. — Прости, пожалуйста, что мы с Роном так редко писали тебе. Профессор Дамблдор велел нам молчать о том, что происходит в мире.       «Велел молчать?»       Услышав последнее предложение, Гарри почувствовал смутную тревогу.       — Но почему?       Девушка грустно вздохнула и покачала головой.       — Не знаю, Гарри. Профессор Дамблдор не объяснил нам причин. Наверное, он посчитал это правильным, думал, что тебе будет спокойнее, уберечь от тревог…       Сердце подростка пропустило удар.       «Правильным… Неужели он больше не доверяет мне?» — во рту юноши образовалась неприятная горечь, и он отвернулся. Взгляд Гермионы был полон сочувствия, чего видеть сейчас совсем не хотелось.       Чтобы справиться с нахлынувшей грустью, юноша огляделся, надеясь на что-то отвлечься, но вскоре заметил, что он с Гермионой остался один. Видимо, им дали возможность насладиться долгожданным воссоединением и обсудить все новости.       Парень прочистил горло и неуверенно посмотрел на подругу.       — А куда все ушли?       Девушка потеребила край юбки, будто собираясь с мыслями, и ответила:       — Сейчас на кухне обсуждают предстоящее собрание Ордена Феникса. Я… Я чуть позже тебе объясню, только заберём Рона, пока близнецы не совсем не обнаглели со своими дурацкими шутками.       Согласно кивнув, Поттер отправился вслед за подругой. Его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны он хотел повидать крёстного, как самого близкого и дорогого ему человека, а с другой — побыть с теми, кто всегда хорошо его понимал — с лучшими друзьями.       Стоило Гарри и Гермионе появиться на кухне, как шум моментально смолк. Все разговоры прекратились, а взгляды взрослых волшебников обратились на двух подростков. Чувствуя себя не в своей тарелке от столь пристального внимания, парень опустил взгляд и попятился было назад, но далеко уйти не успел: рыжеволосая женщина быстро преодолела разделявшее их расстояние и крепко обхватила смущённого юношу.       — Гарри, дорогой, наконец-то я смогла увидеть тебя. Давно тебя с нами не было… — Бегло пробежавшись глазами по парню, задыхавшемуся в объятиях, женщина покачала головой и с явным неудовольствием цокнула.       — Твои родственники ужасно безответственные. Они тебя совсем тебя не кормят, ты такой худой! Не обижайся, Гарри, но ты похож на скелет. Одна кожа да кости… Тебя откармливать надо, а то ветер унесёт на каком-нибудь квиддичном матче…       Поттер нервно сглотнул и округлил глаза от ужаса. Перед глазами промелькнули горы всевозможной еды, которые невозможно в себя запихнуть, и чрезмерно заботливая миссис Уизли.       Однако опасения молодого волшебника оказались совершенно напрасными. Мужчина с длинными волнистыми волосами не спеша подошёл к зажатому подростку и весело подмигнул.       — Молли, прекрати, ты пугаешь моего крестника. Только посмотри на него, думаешь, он сможет осилить все твои знаменитые лакомства? — на лице Мародёра играла беспечная, нагловатая улыбка, способная довести до белого каления даже самого спокойного человека.       Когда юношу отпустили вниз, он вздохнул с огромным облегчением. Теперь он мог спокойно отдышаться и перестать опасаться, что его задушат. Пока юноша переводил дух, добродушная женщина нахмурилась, упёрла руки в бока и обрушила пламенный темперамент на хозяина этого мрачного дома.       — Между прочим, Сириус Блэк, Гарри мне как родной сын. И уверяю тебя, я могу как следует о нём позаботиться, в отличие от некоторых. Не вздумай осуждать меня, у твоего крестника такой вид, будто он вот-вот упадёт в обморок. А виноваты во всём его ужасные, невыносимые родственники!       «Ну спасибо, миссис Уизли, — мысленно простонал Поттер. — Вот уж не думал, что я настолько жалко выгляжу».       На такое заявление Сириус только закатил глаза и мягко обнял крестника за плечи. Чувствуя защиту, Гарри слабо улыбнулся. Внутри него стало так тепло, будто ему подарили огромный сказочный мир. Глубоко погрузившись в свои эмоции и ощущения, он позабыл обо всём вокруг и перестал слышать чьи-либо слова, кроме собственных мыслей.       «Неужели так чувствуют себя люди, когда их обнимает семья? Только своя, а не чья-либо ещё?»       От такой мысли на душе подростка стало сладко и горько. Ему была приятна забота миссис Уизли, нравилась проницательность Ремуса и в особенности доставляло удовольствие объятие Сириуса. Оно было ненавязчивым, очень простым и лёгким, словно Гарри был хрустальной статуэткой, которую можно легко разбить. Ощутив руки мужчины на своих плечах, подросток осознал, как велико его желание обрести семью, свою собственную маленькую семью. Он лелеял надежду узнать Сириуса как можно лучше, увидеть в нём отцовскую фигуру и начать проводить с ним как можно больше времени вместе. Однако существовало два жестоких обстоятельства, способных помешать такому развитию событий: несправедливое обвинение Блэка в убийстве людей и назревающая война с возродившимся тёмным магом.       Воплотиться ли мечта одинокого подростка в жизнь? Выдержит ли она эти испытания или будет уничтожена? Гарри очень хотел, чтобы его самое сокровенное желание наконец-то сбылось, но в его сердце уже проросли ростки сомнения, страха и чувство безнадёги. Что если ему просто-напросто не дадут познать родительскую любовь и разрушат счастье, что только-только начало строиться?