Лорд Перевёртыш

На всю жизнь первым воспоминанием Ренли о Севере остался промозглый холод. Будучи уже седовласым стариком и собирая внучатых племянников, детей королевы Ширен, у огня, он был бы рад рассказывать о тянувшихся снежных грядах, о размытом контуре Стены вдали, о ласковом ветерке, развевавшем волосы героя, приехавшего покорять Север… но то ли Север был ему не рад, то ли всё, что Ренли слышал об этой части Вестероса от Роберта, оказалось враньём, то ли день его прибытия просто оказался неудачным, застав его не на коне, гордо выпрямившим спину и устремившим на Стену свой взор, но скукожившимся в мехах, дрожащим от холода, в углу телеги, занимающим невоспитанно много места. Те, кто ехал с ним, впрочем, воспитанностью не отличались, поэтому игнорировали его и не вмешивались в его мысли. Ренли, в свою очередь, прикладывал все усилия к тому, чтобы игнорировать их. Одного из них — мирийца, кажется, судя по дырам, которые некоторые называли кружевом, на шёлковом плаще — звали Деклан, и на Стену его везли за разбои где-то в Королевском Лесу. О том, что совсем недавно Деклан стал героем схватки, свидетельствовали синеющее пятно под глазом да пара выбитых зубов, превращавшие его речь в мешанину гласных и согласных звуков. Рядом с ним сел северянин, стащивший у мёртвого оружейника Карстарков (убитого им же) плащ с меховой оторочкой — никто из вербовщиков почему-то не осмелился этот плащ отобрать и вернуть законным владельцам. Ренли, откровенно говоря, тоже его побаивался — настолько, что даже имени не запомнил. Поначалу он даже разговор пытался поддерживать, но очень быстро понял, что единственным, что его спутники читали за всю жизнь, явно были какие-то подобострастные книженции о прелестях межполового соития, и, быстро разочаровавшись в новом обществе, забился в уголок телеги и погрузился в тоскливые воспоминания. — Не стану я этого делать, — решительно возразил Ренли. — Не стану! — Ты всё ещё обижаешься на меня за то, что я вмешиваюсь в твою помолвку с Маргери? — тяжело вздохнул Роберт. Его младший брат молчал, и король, порядочно от этого уставший, окончательно рассердился. — Да прекрати комедию ломать! Какая разница, какой жене изменять? — Я бы попросил! — негодующе вспыхнул тот. — А я бы попросил тебя проявить благоразумие! — прогремел Роберт, вскакивая со стула. На мгновение его громадная тень накрыла Ренли, он поёжился, но тут же вскочил сам, хотя всё ещё был на голову ниже старшего брата. В бою бы я тебя всё равно одолел, толстяк, успел подумать он. — Я знаю тебя как облупленного, и знаю, что Боги отправят тебя в самое жаркое пекло за твои грехи! Ты и не думал спать с Маргери, ты не любишь её, тебе просто хочется вертеться вокруг этой девчонки, Рыцаря Цветов… — Роберт, — раздался предупредительный голос Станниса из угла. Ренли грустно усмехнулся. — Нет, братец. Позволь ему высказаться. Он так долго лгал мне, убеждая, будто у меня есть право выбора. Будто единственное, чего он мне желает — это счастье. Очевидно, о любви и понимании мне тоже очень долго лгали. Теперь я хочу услышать правду. Хотя Роберт побагровел, Ренли воззрился на него нагло и бесстрашно. Терять ему уже, судя по всему, нечего. — Нам нужна мощь Солнечного Копья! — рыкнул король, саданув кулаком по столешнице. — У тебя есть трое детей, чьи претензии на престол гораздо убедительнее моих, — возразил Ренли. — Джоффри женится на Сансе, Томмен возьмёт в жёны Маргери. Или ты хочешь, чтобы девка Таргариен вернулась и отомстила за своего затрахатого брата, отнявшего у меня любимую женщину?! — Чем ты лучше его, если отберёшь у меня мою жизнь? И… и… и любимую женщину! — выкрикнул тот. По лицу короля заходили желваки, а глаза налились нечеловеческой злобой. Ренли ожидал, что сейчас его ударят по лицу. Откажутся от него, прикончат, найдут двойника. Ему было наплевать. Лучше погибнуть с честью, чем прогнуться под волю старших братьев. — Все мы здесь подневольны, — снова раздался глас рассудка из угла. — Один ты ведёшь себя как ребёнок. — У этой белобрысой суки три дракона, — забурлил Роберт. — Десять тысяч евнухов, наученных убивать без промедления. И армия дотракийцев… — Дотракийцам нужно пересечь море, — заметил Станнис, и Роберт смерил его взглядом, призывающим заткнуться. К счастью, на среднего брата это никогда не действовало. — Чтобы добраться до Королевской Гавани, они могут высадиться в Дорне. Мы должны обеспечить берега защитой, и ты понимаешь сам, что брак — лучший способ заключения союза. — Если ты не хочешь увидеть головы братьев на пиках, Ренли, соглашайся! — снова рявкнул король. — Иначе на пике окажется одна голова — твоя! Ренли умолк. Прекрасно, дожили, собственный брат угрожает ему — и кто помешает ему совершить содеянное? Никто, он же король, словами разбрасываться не привык. Ренли бросил взгляд в угол, на Станниса, в надежде, что тот снова заговорит, уравновесит старшего, спасёт ему жизнь… Ну же, Станнис, ведь ты — самый разумный из нас всех, ты выиграл не одно сражение и знаешь, что победу не всегда определяет число. Я ребёнок, Роберт — хренов самодур, но… но на его лице читалось единственно осуждение: «Вот видишь, что ты натворил?» Напряжённый кулак его, казалось, был готов сжаться, нога — топнуть, а губы пропеть любимую фразу: «Исполняй свой долг!» Ренли тяжело и горестно вздохнул. Всё против него. И все — тоже. Даже братья. — Да делайте что хотите, мне всё едино. Я не военачальник же, не понимаю ничего в этом. Просто поймите, что я не хочу, чтобы меня в это впутывали… не хочу становиться вашей политической пешкой. — Ты летнее дитя, братец, — проговорил Роберт с отвращением, — но тебе пора повзрослеть. — Это не вопрос желания, Ренли, — спокойно молвил Станнис. — У тебя есть долг перед твоей семьёй. Перед Семью Королевствами. У каждого из нас долг свой, и обязанность жениться на Эшаре Дейн принадлежит тебе. — У меня есть долг перед самим собой, — возразил тот. — И я добьюсь того, чтобы ко мне прислушались. Вот увидите. И он хотел, чтобы братья увидели. Или не братья, не они оба, а хотя бы Роберт, потому что Станнис что ни говорил, всё равно казалось, что ему до Ренли и его жизни дела никакого нет. Но вот Роберт из шкуры вон лез, лишь бы притвориться в обратном. И теперь, Ренли был в этом уверен, кусал себе за это локти. Если бы Роберт не врал, всё было бы иначе, и он бы не трясся сейчас на Стену, в обществе совершенно необразованном… невоспитанном… да и… — А что это мы тут с вами сидим, — заговорил парень в меховом плаще, — трясёмся, да молчим? Скушно. Надо бы-ть, это-ть, развлечь себя разговором. Как никак, жить терь вместе все станем. Нужно понимать, что за сука подле тебя жопу греет. Вот ты, например, — он тыкнул в сидевшего перед ним мужчину, всего в чёрном, словно уже готового переступить порог Чёрного Замка. — За что тебя? — А разве здесь нет негласного правила, — прохрипел тот, не поднимая головы, — не рассказывать, за что? — Негласное, может, и есть. Да только мы и так изгои общества, и срать на правила хотели. Ну? Тот выпрямился, отбросил со лба грязные волосы, липнувшие к коже, и выставил перед всеми квадратную челюсть. В самой её середине, между кривых и погнивших зубов, угрожающе сверкал заострённый золотой зуб. — Кража со взломом. Просил мне руку отрубить, сдалось мне седалище на Севере морозить и ждать, пока зима за жопу укусит! — Эт ты что это, — хохотнул голубоглазый паренёк, худой, словно спичка, сидевший рядом с Ренли, — зубом своим замок-то взломал? — Это не очень удобно, дубина. А вот потянуться и рожу тебе начистить — это я могу. Это мне удобно. — Ты шмотжи, как бы щебе эча жмея фехтляфая зуб эт’т самый-то не фыбила, — подал шепелявый голос. — Не вижу смысла в драке на телеге… я вот, братья, к бабе одной повадился… — мечтательно проговорил меховой плащ. — Краса была, шо твоё солнце. Ну, оприходовал её, как она кверху-то все прелести свои и выставила, шлюхья дочь, не удержался, вставил ей в самое это мясо… а она верещит как свинья, разве что только не хрюкает, пришлось по роже дать, замолкла… я её оттрахал как следует и внутрь её кончил. И подумал вдруг, что не стоит она того, братья! Бабы того не стоят, это точно. Поимел её раз, а теперь что? Трясусь с вами на край света… — Да ты что, поэт, что ли? — проворчал чёрный. — Кто-нибудь, пихните ему картофель в глотку. — Картофель-картофель… да я задумался просто об этом. Долго уже думаю, давно. Раз такое дело, надо было, стало быть, согласия у неё спросить? Кого теперь-то оттрахивать буду? Отмёрзнет-то всё на Стене этой… Повисло молчание. Возможно, одни и те же мысли, одни и те же совершенно не радужные перспективы посетили голову каждого из них… впрочем, были ли они такими не радужными, или так кажется только нам? — Слушьте, а и правда же — кого? — задался вопросом старец, сидевший с краю. Ренли украдкой бросил на него взгляд — сидит огромное коричневое пятно, в бобровой шубе, и размышляет о сексе. Вовремя спохватился. — Вдруг мы, это, совсем оголодавши, друг на друга кинемся? Э, нет, я грубым мужицким рукам к своему стволу допуск не дам! Он хотя и поседел малость, а всё же, сила в нём та же! Этот ствол только ласку любит, нежность… — Да кому он нужен-то, саженец облезлый! — выкрикнул тот, что с золотым зубом, и внезапно вскочил на ноги. Телега покачнулась. — Да ты что, собака, смерти захотел?! Тебе что его, показать?! — Только не здесь, пожалуйста! — едва ли не истерично завопил Ренли. Собственный голос напомнил ему напуганного насмерть ребёнка, и оглянувшиеся на него преступники этому явно удивились. Надо было спасать положение. Ему с ними ещё жить. — Ну да это… холодно же, а? Замёрзнет малец. — Ктойта тут малец, а? Это ты малец, понял, угловатый? Помяни моё слово, сучье племя, — прогнусавил хозяин «ствола», — что я вам ещё покажу, кто кого трахать будет в этом Замке! Белые ходоки? Срать я на них хотел! — Как же на них насрать-то, коли говно в полёте замёрзнет? — загоготал ещё один. — Их может, это, как снаряды против Одичалых используют, а? Ренли повесил голову и скрылся в складках капюшона. Всё не могло быть так плохо. На Стене наверняка есть те, кто будет менее отвратителен. — И что? Ты так просто возьмёшь и отпустишь его? — Ты же знаешь… знаешь Ренли и знаешь, какой он болван. Ребёнок, которому повезло повзрослеть уже после войны. Он всё поймёт. Перебесится. Увидит, что в этом Дозоре делать нечего, и вернётся. — Боюсь, дело тут не в том, чем ему заниматься. Даже я понимаю, что это вопрос чести… ослиного упрямства, если угодно. — Раз такой умный, — фыркнул Роберт, — пойди и останови его. — Я слышал, что ты уходишь в Ночной Дозор. — И что? — спросил Ренли, не оборачиваясь. Ещё одна встреча ему не поможет. Не заставит остаться. Он принял решение. — Ты хочешь меня отговорить? — И я знаю, почему ты уходишь, — сказал Лорас недрогнувшим голосом. Значит, здесь нужен личный разговор. Ренли очень не хотелось оборачиваться… но он обернулся. Увидел перед собой гордое, хотя и оскорбленное лицо Рыцаря Цветов, и сердце его упало, а возведённая вокруг него крепость рухнула. Лорас ненавидел его сейчас, а ведь ещё два дня назад, может, и того меньше, любил его. Как быстро способно любящее лицо исказиться гримасой ненависти… Нет, он ничего не понимает, подумал Ренли, а как хотелось бы, чтобы понял… — Ты… сможешь простить меня? — Разве у меня ты должен просить прощения? — заговорил Лорас, всем тоном показывая, что именно ему оно и нужно. — Лорас… — Нет. Не говори ничего. Чего ради? — Чего ради? — воскликнул тот возмущённо. — Я не хочу, чтобы мы расстались врагами. — Предпочитаешь, чтобы мы расстались незнакомцами? — Лорас скрестил руки на груди. Закрылся от Ренли, чтобы тот не подходил, даже не пытался обнять его. Возможно, оно и к лучшему. Какой смысл… Ренли опустил голову и отвернулся обратно к столу. Какой в этом смысл? Он прав. Лучше закончить всё здесь и сейчас, раз Лорас не оставляет ему выбора. Есть вещи важнее любви. Честь. Честность. Гордость, ярость, честолюбие. Лорас всё ещё стоит на месте, не торопится уходить, ожидая извинений. — Прости меня, — обронил Ренли и задумался. Искренен ли он, когда говорит: — Мне очень жаль. В первые несколько часов на Стене количество отвратительных новых знакомцев для Ренли возросло. Сир Аллисер Торне, например, взирал на новобранцев с нескрываемым презрением. Он же, как показалось Ренли, и был самым отвратительным из всех — возможно, потому что и презрения своего не скрывал. Старшие расхаживали вокруг новобранцев гордыми птицами, но ни один из них не окатил их волной презрения холоднее, чем Торне. Лорд-командующий оказался на удивление тучным, седым стариком, но лицо его было добрым. Ещё двое пожилых, как объяснили новобранцам, отвечали один за стройку, другой — за продовольствие. Остальные, те, кто был помоложе, и чьё любопытство ещё пересиливало желание греться, толпились на деревянных галереях. Даже будучи окружён людьми, Ренли чувствовал себя так, словно он один посреди Драконьей Ямы, а вокруг него собрались зрители, алчущие кровопролития. Когда со вступительной речью было покончено, новичков оставили Торне на растерзание. Расхаживая мимо них, он держал себя чинно и холодно, нагло всех разглядывая, хватая за челюсть, заставляя показывать руки. Он тоже хотел кровопролития, потому и рассматривал их так пристально. Оценивал боевые навыки, напрямую интересовался, кто каким оружием владеет… что же, Лорас учил Ренли владеть и мечом, и луком, но ни одно своё достоинство он не считал более красноречивым и необходимым, чем обаяние. Обаяние, перед которым Торне остановился, которое окатил ледяным презрением и которому же задал вопрос: — А это что тут за индюк пыжится? Шут королевский? Принцессу изнасиловал, поэтому сюда сослали? — Я, можно сказать, крон-принц, — заявил Ренли, выпятив грудь. — Мой брат сидит на Железном Троне. — В самом деле? — произнёс тот неверящим тоном. Даже губы сложились его в издевательскую ухмылку. — Впрочем… впрочем, да, я вспоминаю, что нам сообщали об этом, точно, как же… ты знаешь, если бы не это, я бы точно решил, что ты шутишь. Правда, не смешно, но кто бросит в тебя за это камень? — Торне приблизился. Он надеется напугать меня, понял Ренли. — А разве Король Роберт помнил о нас? — пролаял Торне, обернувшись на Боуэна Марша. Тот сурово покачал головой. — Нет. Так с чего бы нам признавать его существование? — он обнажил зубы — пожелтевшие в криво ухмыляющемся рту… — Что вы имеете в виду? Он ваш король! — сосед толкнул Ренли в бок, но он отмахнулся. Торне прекратил улыбаться и теперь хранил непроницаемое выражение лица. Ну, конечно, все эти гордецы одинаковые — нечего даже надеяться, что хоть один из них будет уважать кого-то, кроме себя самого! — Мы на Стене домов не признаём. Здесь все равны — и сын короля, и сын прачки, родившийся в канаве. И если ты думаешь, будто своими речами станешь здесь самым главным просто по праву рождения, мне придётся тебя расстроить — кое-кто уже тебя опередил тебя. — Кто же? — глаза Ренли сощурились. — Да какая, в жопу, разница! — прорычал кто-то из шеренги. — Хайло зашнуруй и помалкивай! Делай что велено, над нами власть тут всеми одна! — Всё верно, — подтвердил Торне, по-лисьи улыбнувшись. — Всё, что с тобой было прежде, больше не существует. Ты ещё не понял? — Торне дыхнул на Ренли чем-то отвратительным, неприятным… едва ли не гнилым. Ренли захотелось отшатнуться. Ему мерещится. Кажется. Ему не желают зла. Торне не пожирает трупы. Это не запах человеческой плоти. Но он так настойчив, что заслоняет взор и туманит рассудок… — Чёрный Замок и Семь Королевств — не одно и то же. Два разных мира. От того мира ты отказался и стал никем, лорд… как бы мне… как бы нам тебя назвать тебя, чтобы ты понял? — Никто! — предложил тот же человек, кто просил Ренли заткнуться. — Болтун несчастный, трепло затрахатое! — Вы все никто, — мудро возразил Торне, — это не заставит его чувствовать себя особенным, а ведь именно этого мы хотим добиться. Как насчёт… лорд-перевёртыш, а? Был крон-принцем, стал никем. А твой девиз теперь… нам — слабость. Нам — низость, нам грязь в канавах. Ясно, Перевёртыш? Гнев закипал в Ренли, словно вода на знойном пламени, бурлил в его сердце, выстукивал нестройную дробь. Наш девиз, хотелось возразить ему — ярость, и если сейчас ты не закроешь пасть, ты поймёшь, почему это так. Он машинально прикусил язык, чтобы не взболтнуть лишнего, но от усердия и боли из его глаз чуть не потекли слёзы. Нет, слёз никто не увидит, Ренли не позволит так себя перед всеми опозорить. Он заозирался по сторонам — злые языки гоготали над ним, а лица кривились в насмешке. Вас слишком много, подумал он. Роберт, позвал он тихо, никто не услышал. Брат мог бы внезапно появиться за спинами молодняка, добраться раньше него, чтобы забрать его обратно, сказать: «Я же говорил тебе!», и Ренли, возможно, даже согласился бы. Гогот становился громче, невыносимее, так что Ренли едва не зажал уши. Действительно, Роберт говорил ему. Станнис. Почему вы довели меня до такого состояния? Почему не остановили меня? Торне прошёл мимо. Торне сделал то, что хотел — унизил его. В чём смысл его жизни? Унижать всех остальных? Лорас. Они доведут меня до смерти, Лорас. Опозориться перед самим собой, в отхожей комнате, пока никто не видит — это милое дело. Ренли так сильно хлопнул дверью, что старое дерево едва не затрещало, и прижал её собственным телом, чтобы никто не смог зайти. Через окно просачивался свет полудня — издевательский, золотистый; луч солнца, подобно клинку, едва не вонзился в его сердце и не повернулся с жестоким сладострастием. Ренли нащупал то место, где было сердце. Стучит ещё, ничего себе. Камзол тоже цел, никаких дыр… Конечно. Ему мерещится. Нужно успокоиться, только и всего. Его ярость повернулась против него. Облила его сердце ядом, хотя должна была придать сил. Неожиданно оказалось, что дать отпор просто… чуть выше его сил, вот и всё. Это не страшно, это не позорно, это не значит, что он проиграл, а братья были правы. Ренли закрыл глаза. Он надеялся, что тьма подействует на него успокаивающе, но вышло наоборот — гнев и чувство несправедливости хлынули на него лавиной, заставив зажать ладонью рот и подавить готовый вырваться крик — он не мог закричать, не мог привлечь к себе внимания, не мог опозорить себя ещё сильнее. Здесь он никогда не будет один, об этом нужно помнить, здесь всегда найдётся тот, кто его унизит, поэтому он не должен давать им поводов. Нужно успокоиться. Ренли пожалел, что ему вряд ли дадут вино, даже если он хорошо попросит, поэтому ему не удастся прийти в себя. Выходит, остаётся просто дышать. Дышать. Вдох раз, вдох два, три, четыре, пять, четыре, три, два… — Эй! — раздались крики за дверью. — Кто там подыхает? Хорош поноситься, открывай давай! Ренли зажал уши руками. Мрачный гнев снова обуял его, не оставляя ничего, кроме дико колотящегося сердца и стука в дверь, отдававшего прямо ему в голову. Ещё немного, и он выломает доски, откроет дверь и ударит по голове этого стукача, кем бы он ни оказался. Пусть это будет сам Торне, пусть о нём говорят, что злоба свела его с ума в первый же день. Пускай он убьёт этого человека — что бы с ним за это ни сделали, хуже быть уже не может. Он уже на Стене, посреди насильников, воров, убийц, клятвопреступников, фальшивомонетчиков и просто… простых сук… раздумывая об этом, Ренли не заметил, как вдруг наступила тишина. За дверью совершенно точно никого не было. Он всем надоел? Все решили поискать другое отхожее место? Какое счастье. Он скатился по двери вниз, так чтобы донимавший его солнечный луч теперь его не касался. И тогда он услышал голос, показавшийся ему дружеским: — Эй? Ты там живой? — сначала Ренли решил, что ему снова померещилось. Показалось, что кто-то здесь может говорить с ним как с другом, но голос произнёс снова: — Слушай, ты… если всё хорошо, стукни раз. Если ты с горя что сделал с собой, то два раза. На это-то у тебя сил хватит? — Ренли решил, что хватит. И стукнул — на всякий случай. Голос помолчал, словно ожидал услышать второй стук, но, к его вящему облегчению, того не последовало. — Хорошо! Я просто увидел, как… ребята глумились, ну и… решил поинтересоваться. Что да как. Сир Аллисер порой не знает меры, а ты, должно быть, и правда разочарован тем, что увидел… я знаю. Похожие чувства испытал, когда тут оказался. Ренли встал на ноги, подняв шум и резко развернувшись к двери — дёрнув засов, он открыл её и увидел обладателя голоса. Парня, пришедшего к нему на выручку, Ренли заметил ещё раньше и теперь узнал по шапке кудрявых чёрных волос — он маячил за спиной лорда-командующего, бледнолицый, сероглазый, смурной, он вдруг коротко улыбнулся ему и сказал: — Привет. И Ренли, ещё не отошедший от шока, сглотнул. Видок у него сейчас, наверное… не для знакомств. — Слушай, ты… ну… ты же знаешь, что здесь к чему, да? — Да, — тоном гордого достоинства ответил незнакомец. — Кажется, знаю. — Я это… мне бы… мне бы вина, — честно признался Ренли и неожиданно выдохнул от того, как легко ему стало на душе. Честно, не постыдился. Парень улыбнулся, сделал знак следовать за ним, и пошёл прочь, покачивая мрачным плащом — к жилым комнатам. Ренли послушно семенил за ним, думая, что нужно что-то спросить, поблагодарить, хоть что-нибудь, чтобы разорвать молчание. Незнакомец не оборачивался и первым не заговаривал, и Ренли, прислушавшись к своему сердцу, вдруг понял, что благодарен ему за это. Никаких разговоров, пока он не выпьет вина. Парень провёл его туда, где, судя по всему, располагалась кухня. Точнее, то, что в Чёрном Замке кухней называли — комната эта была чуть больше отхожей комнаты, но гораздо меньше комнат жилых. Большую её часть занимал потрёпанный уже дубовый стол с наваленными тарелками, ножами и прочей посудой, у стены разгоралась жаровня. Новый знакомый кивнул тому, кто был здесь, очевидно, за повара, а Ренли указал на два стульчика прямо перед камином. Тот послушно сел, уставился в пляшущие огоньки пламени… так и гнев плясал в его сердце, вот совсем недавно, а теперь… он бросил взгляд через плечо, на незнакомого парня, наливавшего ему что-то в кружку. Да, точно, рядом со столом была другая жаровня, Ренли её и не заметил… и бочки с кранами стоят в ряд. И его первый друг — рядом с одной из таких бочек. Теперь, казалось, наступило спокойствие. А может, ему только кажется? Закрутив кран обратно, незнакомец развернулся к Ренли, а тот почему-то резко обернулся к пламени, будто и не глазел на него вовсе. И вовсе я не глазел, попытался убедить он самого себя, и самого же себя спросил: «Раз не глазел, то почему такое слово выбрал?» Я думал, объяснил Ренли. Думал о спокойствии — о спокойствии и ярости, как о противоположностях, как о чёрном и белом, как о добре и зле. Парень подал ему чарку — и сел рядом, тоже глядя в огонь. Ренли неосознанно, почти не контролируя себя, разглядывал незнакомца и пытался понять, что сделало его таким добрым? Внимательным? Он поднёс чарку ко рту, и… — Это же не вино! — Это горячий грог, — тепло улыбнулся парень. — Его только что сварили, ты… ты попробуй. На Севере почти не пьют вина. К этому тебе просто предстоит привыкнуть. Ренли знал, что не может всё быть идеально. Обязательно было бы что-то, что испортило бы ему настроение. Никогда прежде он не пил горячего вина, и грог показался ему странным — вот и чарку он отставил от себя. Чего там, ему раньше-то и греться никогда не приходилось! Раньше ему всегда было тепло. А в Дорне было бы ещё теплее, подсказали насмешливые голоса братьев. Слушать их Ренли не хотел — и взял чарку обратно. — Думаю, мне ко многому ещё предстоит привыкнуть. Никогда прежде на Севере не был. — Он не так уж и плох. Привыкаешь к холоду, да и всё, по большому счёту… Зимой будет лютый мороз, но это… — Но это ещё нескоро, да. Мы ведь дети лета, так мой брат меня называет. Считает, что… что если я не участвовал в войне, то я и ничего из себя не представляю, и можно… — Ренли внезапно умолк. Зачем он это всё рассказывает? Парень, конечно, не смотрел на него устало, словно ему надоело слушать его излияния, и, всё же, вряд ли ему это было интересно. Возможно, он просто хорошо воспитан, и всего-то. Хотя странно — чтобы кто-то с хорошим воспитанием, и на Стене? — Извини, я… разболтался чего-то. — Да ладно, ничего страшного. Мне даже стало интересно про короля послушать. — Короля? — так значит, он всё знает. Видел, небось, как Торне его, Ренли, при всех опозорил. Но ничего, вроде всё равно с ним разговаривает, не кривится… хуже всего сейчас будет пасть духом и продемонстрировать это окружающим. — Ах… да. Какая удача, мне даже представляться не нужно. А твоё имя? — Я Джон Сноу. — Джон Сноу? Бастард? — тот кивнул. — Никогда о тебе не слышал. — Возможно, слышал твой брат. Я бастард Неда Старка… — Я попросил Йорена посадить его в телегу с самыми дикими отморозками, которых он только найдёт. Мало точно не покажется. — Ты прекрасно знаешь, что на Стене есть не только отморозки. Половину рыцарей, тех, что всем руководят, ты сослал туда сам. Сын Неда Старка недавно отправился туда. — Роберт бросил на брата удивлённый взгляд. — Серьёзно? Что мальчишка там забыл? — То же, что и Ренли, я полагаю, — слабо улыбнулся тот. — Мнимую славу. Желание стать кем-то другим. — И шкуры одичалых небось? Пусть. Пускай, так тому и быть. Бастардам на Стене рады, они лишь там чего-то могут добиться, но Ренли и добиваться ничего не нужно. Джон Сноу может стать кем-то, но Ренли станет никем. И он это скоро поймёт. Приползёт ещё к нам на коленях, как поймёт, что делать ему там нечего. Вот увидишь, Станнис. Приползёт, помяни моё слово!