Лорд Перевёртыш

— Сильно же тебя подбили. — А? — Подбили, говорю. Из спины вон, кости торчат, ногу отрубать можно… — Отрубать? — Ренли резко подскочил, как будто только теперь пришёл в сознание. Внезапный хохот был до того неуместен, что он было решил, что попал в фантасмагорическую комедию, и засмеялся в ответ, хотя собственный смех показался нервным и напуганным. Когда радость собеседника угасла, Ренли уточнил: — Нет, правда, так уж отрубать? Он нерешительно оглянулся по сторонам. Сказать, куда он попал, было сложно; его положили на жёсткую кровать, наспех покрытую довольно тонкой и бесполезной шкурой какого-то животного, даже положили под голову что-то вроде подушки… Одеялом накрыли, ужасно плотным и тяжёлым, но всё равно не гревшим. Над головой — крыша, похожая на растянутую палатку. На полу навалены сухие ветки, но через них всё равно проступают куски чёрной земли. Расстелено несколько шкур, а в самом центре — слабый костёр. Люди одеты тепло и глазеют на него как на диковинную зверушку. Один совсем рядом, сидит на чём-то вроде камня, в руках у него — кинжал не больше кухонного ножа и слегка отёсанная деревяшка. Второй — в углу, как раз рядом с выходом, закрытым большим круглым пологом. Оба — лохматые, обросшие, волосы настолько грязные, что разобрать их цвет невозможно. Ренли поймал себя на мысли, что он и его отросшие шевелюра с бородой по сравнению с этими — эталон стиля. Разобрать их телосложение под горами меховых одежд тоже было непросто. Ренли только и оставалось, что изучать их немытые лица, выделявшиеся островком кожи посреди моря меха. — Прикинь, да? — хохотнул один из незнакомцев, обращаясь к стоявшему у входа. — Этот вот, что тут лежит, чуть ногу не ухайдокал, а второй сидит на нём, как на коне, мы уж подумали, они на радостях, что медведя завалили, трахнуться решили. В одежде! — В одежде… а такое разве… — Мастерство надо. Как знать, может, их этому в Чёрном Замке обучают, а? — Не обучают, — пробурчал Ренли. — Образовательная программа Чёрного Замка — самая бесполезная во всех Семи Королевствах, руку на отсечение даю. — Руку? — усмехнулся незнакомец. — А, может, ногу? — Это как-то сподручней будет, половины там и так уже нет, — хохотнул второй. — Мы думали, тебя этот, чёрный подбил, кучерявый такой, — продолжал первый, невзирая на его панику, — а он нет, говорит, не трогал… Ещё и говорил: «Я сам понесу, сам», «Мой товарищ», «Уберите свои грязные руки…» — А вот я так и не видел, чтобы он клюв открывал, — сказал ещё один; и только теперь Ренли догадался, кто его окружает. Незнакомые, но как будто бы доброжелательные лица, ни на одном нет чёрного плаща… Душа его мигом ушла в пятки. — Значит, вот почему вы хотите мне ногу отрубить, — произнёс он упавшим голосом. Тот, кто сидел к нему ближе всего, с любопытством повернул голову. — Вы Одичалые. — Почему с губ Ворон всегда срывается это оскорбление? — фыркнул второй, сидевший в углу. — Ваши знания устарели, у нас появился… — Где Джон? — перебил Ренли. Его наглость одичалых смутила, и они недоумённо переглянулись. — Вы… вы его уже убили, да? — Ты гляди, а этот соображает, — засмеялся сидевший у его постели. — Значит, мозги выкорчёвывать нет нужды, но ногу всё равно оттемяшим. К воронам тебя обратно не пустят, а нам хорошо — мы из твоей кости крепкой дом построим и ещё детей ей будем кормить. Эдак заморозим, ещё и до следующей зимы продержимся — она ж терь никому не нужна, верно? «Мне нужна!», едва не завопил Ренли, чувствуя себя ребёнком, у которого отбирают игрушку. Одичалый с притворным воодушевлением похлопал его там, где должна была быть нога, и сердце Ренли застыло: он ничего не почувствовал. — Жаль, — фыркнул второй. — Я-то уже настроился человечину нормальную снова отведать. Дагмар-то, помнишь, какой оказался? Червивый, я потом три недели просраться не мог. Приплыли. Ренли раздосадованно откинул голову, но затылок больно стукнулся о каменную подушку, и он зашипел от боли, горечи и обиды. Ему бы помолчать, рассчитать, что делать дальше, но разве можно заниматься холодным расчётом, когда тебя вот-вот сожрут? В надежде спастись чувством юмора, Ренли произнёс: — Знаете, для вашего ужина я содержусь в довольно хороших условиях. — Верно, как баран на убой, — хохотнул тот, что сидел вдалеке. Последняя надежда остаться в живых и стать для одичалых хотя бы шутом, как бы ни ранило это его достоинство, померкла. Правы были его братья, когда говорили, что он ничего не стоит, что нечего даже пытаться им что-то доказать — он хотел возвыситься над человечеством, но будет съеден самыми жалкими его представителями… — Но сначала, — произнёс сидевший у постели, — с тобой, ворона, будет беседовать Король. — На колу вертел я вашего Короля, — ответил Ренли, даже толком не подумав и решив, что Роберт всё же явился узреть его позор. — Пока король будет вертеться на колу, ты сам, а то и твоя ляшка, будут вертеться на вертеле. Ты идти-то можешь? Ренли неуверенно пожал плечами. Он выпрямил спину, попробовал подняться, но усилие отдалось во всём теле стреляющей болью. Ренли нахмурился и рухнул обратно. — А без этого никак? — Ну, главное, что у тебя язык на месте и как будто бы даже вполне себе движется, — задумчиво произнёс одичалый и кивнул какой-то своей мысли. — Хорошо. Лежи, Король сейчас будет здесь. Он поднял дверной полог и вышел на свежий воздух: в помещение дунул холодный ветер, и нос Ренли выхватил отчётливый запах пота на неотчётливом количестве человеческих тел. Ещё ему померещился запах жареного мяса — столь аппетитного, что рот сам по себе наполнился слюной — но не стоило и рассчитывать на то, что одичалые его угостят. Если его сегодня и угостят, то скорее арбалетным болтом. Или смачным ударом кулака. Или, что ещё хуже — чем-нибудь этаким, чем обычно угощают тех, кем потом угощаются. Ренли живо представил, как весть о его бесславной кончине достигает братьев — тех, что он оставил в Королевской Гавани. Роберт созывает Малый Совет, зачитывает письмо, подбородки его подпрыгивают от хохота, комната гремит, так всем смешно, и даже Станнис, этот суровый, непроницаемый вояка, позволяет себе самодовольную улыбку. Впрочем, о чём это он? Станнис никогда не улыбается, а одичалые никогда не сообщают, если кого-то съели. Может, оно и к лучшему. Наверное, прослыть дезертиром не так обидно, как чьим-то ужином. Умирая беглецом, ты оставляешь о себе память как о борце за справедливость… Умирая съеденным, в памяти друзей и близких ты просто остаёшься тем, кто не умел быстро бегать. Одичалый, что стерёг выход, изучал Ренли с плохо скрываемой подозрительностью. Он явно сомневался, что сможет им наесться. Его и без того маленькие глаза, утопавшие в кустах жёстких нестриженых волос, стали ещё меньше, потому что незнакомец щурился. — Твой друг отказывается говорить нам то, что нужно, — произнёс он. — Но мы всё равно оставили его в живых на случай, если ты окажешься посговорчивей и захочешь его спасти от гибели. Одичалый злобно оскалился: Ренли аж вздрогнул. — Какой ты кровожадный, — сказал он неуверенно. Тот только плечами повёл: — А ты как думал? Зря меня Тормундом Великаньей Смертью прозвали, что ли? — И много ты великанов убил? — спросил Ренли недоверчиво. Что-то ему подсказывало, что за Стеной прозвища раздаются так же безответственно, как и на ней. — Только одного, зато какого! — гордо заявил незнакомец. — Я даже могу тебе рассказать эту историю, покамест Король до нас не дойдёт. — Даже не встретив на лице Ренли энтузиазма, одичалый широко раскрыл рот и заговорил: — Был я тогда молод и глуп… — Снова байки травишь, Тормунд? — вдруг спросил женский голос. Вот те раз: кого-кого, а уж женщину он тут увидать не ожидал. Ренли во все глаза уставился на выход, где только что появилась женщина, настоящая, она ему даже улыбалась… Натянуто, конечно, но почти как высокородные леди при дворце. Так могла бы улыбаться Маргери; воспоминание о ней больно кольнуло Ренли. Однако, незнакомка вовсе не была похожа на Розу Хайгардена — блондинка, бледная, лицо худое и на щеках ни следа румянца. Должно быть, именно так и выглядели снежные королевы. Она прошла вглубь палатки, отвернувшись от Ренли; и он был так заинтригован, что не заметил, как в палатку набились и другие люди. Один из них выделялся среди прочих — чёрное пятно, этакая белая ворона среди зеленоватых грязных мехов. Губы у Ренли загорелись. — Джон, — выпалил он не задумываясь, и взгляды их столкнулись. Брови Джона озабоченно скривились, и он жалобно покачал головой… Остальные гости заметили, как они переглядываются, и расступились, будто ожидая, что Джон тут же подскочит к Ренли и примется… Утешать его? Обнимать? Даже если бы хотел, у него бы не получилось — руки ему связали. Но Джон, казалось, врос в место, на котором стоял. Именно поэтому заговорил другой из вошедших мужчин: — Тебя зовут Ренли, кажется? Я верно запомнил? — тот кивнул, хотя и неуверенно. Говоривший резко отличался от всех одичалых, что Ренли видел прежде. Стройный, с гладко выбритым лицом и аккуратными волосами — каштановыми с проседью. Мантия на нём казалась до боли знакомой, а голос, хотя и был тих, объёмом и властностью заполнил всю палатку. — Видел, что ты носишь нагрудник под плащом. С оленем на груди. Благородный? — Баратеон, — кивнул Ренли и невесело усмехнулся. — Из королевской… почти. Семьи. И… Если позволите, я поинтересуюсь. С кем имею честь беседовать? Тормунд засмеялся, на лице женщины тоже промелькнула ухмылка, обращённая к самому ухоженному из всех одичалых. Свой вопрос Ренли задавал скорее из желания узнать его имя, но не успел тот произнести и слова, как вперёд выступил другой одичалый — бритоголовый, худой, жуткий и… Ренли не был уверен в том, что видел, но, похоже, ушей у него не было. — Перед тобой Предводитель Вольного Народа, Манс Налётчик, — прохрипел лысый, кивнув в сторону ухоженного одичалого. — Это Вель, сестра Даллы, — он указал на блондинку и ткнул пальцем себе в грудь. — А я Стир. Всё понял? — Да, — сглотнул Ренли. — Наверное, я мог и догадаться… кто из вас король. — Лестью ты себя не спасёшь, — произнёс Манс, выходя из-за плеча Стира. — Единственная причина, по которой ты всё ещё жив — это то, что ты можешь знать что-то, что нам необходимо. В конце концов, ты же разведчик. «А потом они меня съедят», — с грустью подумал Ренли. «Раз такое дело, не имеет смысла говорить им правду. За такую монету я здесь, похоже, уже ничего не куплю». Взгляд его сам по себе метнулся к Джону — то ли как мольба о помощи, то ли как последнее удовольствие перед смертью… Стир, заприметив направление его взгляда, произнёс: — У этой вороны язык отсох, можно его пришить уже, Манс. Он нам ни к чему. — Я могу говорить, — наконец-то подал голос Джон. — Но сказать мне нечего. Я не имел намерения становиться нашим пленником. Я не хотел оказаться здесь. — Внезапно он сделал паузу, и Ренли воспользовался тишиной, чтобы сказать: — Но нам пришлось сбежать. Видите ли, мы… Мы вроде как вместе… Ну или… — У Ренли промелькнула мысль, что Джон так не считает, что Джон поднимет его на смех, спросит, какого чёрта он несёт, и поэтому он замолчал. Он даже не успел удостовериться, что Джон не прожигает его взглядом; его отвлек громогласный ржач Тормунда: — Эка невидаль! А говорят, мы ещё дикие! — У нас никто вас не тронет, — сладко пропела Вель, и Ренли улыбнулся ей в знак благодарности. — Если только вы не тронете нас, — добавил Стир, стоявший рядом с Мансом. — Но этого у вас не получится. Если жизнь дорога — на тысячи одичалых точно не попрёте вдвоём. — Почему бы нам их просто не убить? — просипел новый голос, принадлежавший тому, кого Ренли поначалу даже не заметил — одичалый прятался в другом углу, опираясь на стену и скрестив руки на груди. Голова его, покрытая овчиным капюшоном, была опущена, поэтому и голос звучал очень глухо, а лица вовсе не было видно. — Уверен, они знают то, что нам нужно, — заметил Манс. Одичалый кивнул, словно принимая этот аргумент. — Ага. Один выложит всё за милую душу, видно, сучий хвост, что мать родную продаст, дабы зад свой спасти, а второй… — Моя мать умерла, когда я был маленьким, — непонятно зачем ляпнул Ренли. Все, кроме Вель, смотрели на него с непониманием; глаза последней светились сочувствием. — Поэтому я… не могу её продать за… за зад, за… за жизнь свою, то есть. Ночной Дозор… хотя я принёс клятву, и мой друг, он… думает точно так же. Он готов предать клятву ради… ради любви. — Лицо Джона всё так же оставалось ледяным, но глаза по-странному блестели — Ренли боялся гадать, что этот блеск может значить, и лишь подбадривающе улыбнулся. — Манс, — услышал Ренли шёпот Тормунда, — может, оставим их, а? Мальчишки-то впервые наедине могут остаться, небось стручков ещё друг дружки не видали. Стал-быть, мы тут лишние, только настроение своими харями портим, хар-р-р-р! Вель звонко рассмеялась. — И возвёл он для любимой райский уголок, — певуче запел одичалый, по внешности и голосу которого не разобрать было, девушка он или парень, — и сена натаскал, и куриц приволок… — Хар-р-р, вы, певцы, всё привираете да привираете! — воскликнул Тормунд. — И не видно вам, что тут не для «любимой», а для «любимого», а? — Тогда не в рифму будет, — пожал певец плечами. Вель умилительно качала головой, словно смотрела на детей в песочнице. Но вот Манс был серьёзен. — Предать клятву во имя любви — дело достойное, — задумчиво произнёс он, — и всё-таки, этого мало. А вот, скажем, если бы вы раскрыли секреты своих братьев… Или, точнее, тех, кого братьями больше не считаете… — Мы вам ничего не скажем, — резко заметил Джон. — Говори за себя, — фыркнул Ренли. — Ночной Дозор не оценил по достоинству ни одного из нас. Нас прогнали, потому что я посмел… проявить к Джону чувства… не совсем братские. — Вель присвистнула, Тормунд ехидно гмыкнул. — Поэтому не им винить меня в том, что я ищу место, в котором смог бы быть собой. — Ты же принёс клятву, — прошипел Джон. — Я убежал из клетки брата короля не чтобы быть связанным другой, не менее глупой и бестолковой, клятвой. Я хочу быть свободным. И я хочу, чтобы меня и мои желания уважали… — Вот только рьяное желание предать и тут же переметнуться на сторону врага выглядит подозрительно, — задумчиво проговорил Манс. — Откуда нам знать, что ты говоришь правду? — Разве у вас есть выбор? — В отличие от вас — есть. Мы всё ещё можем тебя убить, — кровожадно напомнил Стир. Ренли ожидал, что Манс возразит, но тот молчал. И что он за король такой, если позволяет подданным говорить за него? — А я всё ещё могу вам пригодиться. Если вы забудете о том, кто я, и позволите… — Перевёртыш, — сплюнул Тормунд. Ренли подавил смешок и обратился к Мансу: — Ваше Величество, мне кажется, он что-то знает. Есть у меня подозрение, что Тормунд — засланный лазутчик, это прозвище мне придумал сир Аллисер Торне. Правда, он имел в виду, что… Я из брата короля стал никем, а вы… — За Стеной нет ни королей, ни древних родов, — Тормунд шмыгнул носом, — потому нам до дуба, каким животным ты себя почитаешь. — Герб моей семьи — олень… — И почему я не удивлён? — гоготнул тот. Манс хранил непроницаемое выражение. — Пускай Тормунд и пользуется грубыми словами, чтобы донести свою мысль, он всё-таки прав. Нам всё равно, кем ты был за Стеной: Семь Королевств заканчиваются там, где она начинается. Многие из тех, кого ваши короли величали бы моими подданными, даже не знают, что здесь есть что-то, кроме белых пустынь и промозглого холода. — Так они не твои подданые? — Ренли нахмурился. — Какой же ты тогда король? Стир поднялся со своего места, едва не загородив самого Манса, словно вопросом Ренли задел его самого. — Над вольным народом нет правителя, — проскрежетал он. — Мы здесь, потому что захотели этого сами. — Или просто не знаете куда идти, — усмехнулся Ренли, слишком поздно сообразив, что слова могут прозвучать оскорбительно. Но одичалые молчали, и он, осознав свою глупость, поспешил добавить: — Впрочем, многие из подданных моего брата так бы не сказали, даю… Даю ногу на отсечение, — Ренли снова понадеялся на чувство юмора, прежде никогда его не подводившее, но прекрасно понимал, что сейчас хромает на краю пропасти. — Но я, как бы то ни было — я же совсем другое дело. Я всегда хотел быть… вы знаете. На вершине. Рядом с королём… — Не на Стене тебе было корону искать, — перебил Манс. Ренли вздохнул и театрально опустил голову: — Да. Я знаю. Я успел об этом пожалеть. — Врёшь, — пробурчал Джон. И снова повисла тишина. Одичалые, привыкшие к тому, что Джон нем как рыба (и даже хуже), явно ожидали продолжения. Когда тишина продлилась чуть дольше дозволенного, Манс вкрадчиво спросил: — О чём это он врет? Джон явно не знал, что ответить. И явно жалел, что открыл рот, если не о том, что родился на свет. Ренли поспешил помочь: — Ему не нравится, что я исполняю в Дозоре работу интереснее, чем он. Джон всего лишь стюард, а я… — А ты разведчик, — встрял Тормунд. — Да. Мы это уже по одёжке твоей поняли. — Только разведчика нам здесь не хватало! — произнёс Стир и развернулся к Мансу. — Мы должны его убить, иначе отпустишь, и вороны выследят нас, прежде чем мы успеем глазом моргнуть! — Никто и не собирался их отпускать, — поспешил возразить Манс. — Да и с одной ногой он разве что до Крастера доползти сумеет, — гоготнул Тормунд, но, к счастью Ренли, никто не обратил на его ремарку внимания. — Что до убийств… мне они не приносят никакого удовольствия, — размышлял Манс. — Застенье и так повидало слишком много смертей, а сейчас нам как никогда прежде стоит держаться вместе. Однако… Тебя сделали разведчиком и, надо полагать, неспроста? — Ренли неуверенно повёл плечами. — Но ты убил медведя. — Вообще-то… Это не я был, — тихо ответил он, будто не до конца уверенный в своих словах. Манс, Стир и даже Вель озадаченно повернулись к Джону. — Даже если так, — произнёс Манс, всё ещё не впечатлённый, — ты смог сбежать из Дозора. Тебе это удалось, хотя ты мог повеситься или перерезать себе горло… Сделать что угодно, чтобы не умереть. Хотя и ради любви, но ты и сам понимаешь, что это бы немногих волновало. Вчера ты смог сбежать из Дозора… А сегодня расскажешь, сколько человек его держат. И в каких башнях. Ренли замялся. Да, говорить правду бессмысленно, сейчас она не спасёт ему жизнь, но подвергать опасности жизнь людей… Трёхпалый Хобб, делившийся с ним горячим грогом, Сэм Тарли, таскавший ему книги и помнивший о том, кем Ренли был на самом деле… Добравшись до Чёрного Замка, одичалые их жалеть не будут. И единственный, кто в этом будет виновен — это сам Ренли. — Сомневаешься? — ворвался Манс в его мысли. И Ренли кивнул — хотя и медленно, и неуверенно, как заржавевший механизм. — Это хорошо. Врать тоже нужно уметь. Если бы ты всё выложил здесь и сейчас… Я бы ни единому слову твоему не поверил. Может, не поверю и впредь, хотя пока ты всё очень складно говоришь. — А что будет после? — ни с того ни с сего спросил Джон. В его голосе звучал откровенный вызов, хотя Манс проявил к нему внимания не больше, чем к какой-нибудь назойливой мухе. — Если мы скажем вам правду? Вы нас убьёте? — Я же сказал, — терпеливо напомнил Манс, — я вовсе не горю желанием перерезать вам глотки. Если вы скажете правду, вам будет позволено остаться с нами. — В таком случае почему после ваших набегов гибнут невинные? — спросил Джон с вызовом. — Потому что так хотят мои люди. Озлобленные тем, как им приходится жить и от чего бежать. Они знают, что имеют право на тёплую постель и крышу над головой… Они всего лишь вымещают свой гнев, вот и всё. — На невинных людях, так? — спросил Джон с презрением. Манс глубоко вздохнул. — Ты говоришь со мной так, Джон Сноу, будто поимённо знаешь каждого, кого убил я сам. Люди, которых вы зовёте одичалыми, избрали меня королём, но всё ещё остаются вольным народом. Я над ними не властен, и не в моём праве ограничивать их свободу. По крайней мере, никто друг у друга не в неволе, как в случае с тобой и твоим другом. Вы жили по законам Чёрного Замка, и вам, судя по всему, пришлось сбежать. Скажи, чем же хорош такой закон? — Этот закон защищает сотни людей от варварства, — процедил Джон, но Манс только усмехнулся. — Всех людей, ворона? — на этот вопрос ответа не нашлось. Манс только с укором покачал головой. Да уж, этот Король за Стеной не похож на тех, кто бросает слова на ветер, поэтому Ренли больше не боялся, что его съедят. Куда сильнее его волновало то, что им обещали жизнь. Жизнь, свободную от условий, расписаний и глупых прозвищ… В самом деле, даже если этот Тормунд врёт, по крайней мере, «Великанья Смерть» звучит куда внушительней, чем «Перевёртыш». Хотя за ним, кажется, эта кличка закрепилась навсегда. Манс шепнул что-то Вель, она кивнула и, одарив Ренли и Джона сверкающим взглядом, вышла из палатки. За ней последовали Стир, Манс и остальные, кроме Тормунда. Он, подозрительно оглядев присутствующих, самодовольно произнёс: — Мы вас оставляем, голубков. Мы не вороны, нам чужое рушить не надо. Но сбежать не получится, мы тут все рядом, всё слышим, лук всегда наготове. — Да какой мне бежать, — прохныкал Ренли, — ты мою ногу вообще видел? — Вот-вот, и ты о ней подумай. И ты, ворона немая, тоже! Чай сбежишь, мы её другу-то твоему отрубим и ему же в сыром виде скормим. Хар-р-р! И Тормунд, явно довольный собственный красноречием, вышел наружу. Джон глядел ему вслед, словно ребёнок, оставленный родителем в очереди на рынке. Ренли недолго смотрел на него, но потом упал обратно на свою горе-подушку и уставился в потолок. «Всех ли людей защищает ваша Стена, ворона?» Ренли вдруг понял, что ему чертовски не хватает знаний об истории. Кто вообще возвёл Стену? Зачем? Что поссорило одичалых и простых северян? Эта война казалась столь долгой, что её смысл легко терялся в веках. В палатку вернулась Вель. Она быстро шепнула Джону, что он будет спать здесь, и что ему нужно притащить себе одеяло. Предвкушая его неизбежное ворчание, она предложила ему альтернативу — стать ледышкой, обедом для волков, медведей или ещё кого похуже. Не скрывая своего недовольства, Джон нехотя побрёл куда было сказано. Вель же, осмотревшись, села на камень у кровати Ренли. Сняла с пояса коричневый бурдюк с чёрной бахромой, щёлкнула крышкой и так и подала больному. Он нерешительно взял подношение из её рук и удивлённо произнёс: — Спасибо. — Это черничное вино, — улыбнулась она. — Холодное, но… зато за Стеной такого не делают, это я тебе точно говорю. Его и надо пить холодным. Ренли поднёс бурдюк к носу, и от одного только запаха его рот наполнился слюной. В голове неуверенно бродили мысли о том, что нельзя пить на пустой желудок, но он их отверг и от души приложился… только потом сообразив, что, возможно, стоило и Вель немного оставить, раз уж она оказалась к нему столь добра. Голова пустилась в приятное кружение. Судя по расплывшейся по лицу улыбке Ведь, его прыть её даже позабавила. — Знаешь, ворона, мне кажется, с тобой можно говорить по-человечески. Ты разговариваешь как… человек. Живой, со своими чувствами, мыслями, переживаниями. — Ренли даже не знал, что на это ответить. Обмануть она его, что ли, пытается? Вывести на якобы чистую воду? — Может, ты мне по-честному расскажешь, от чего вы сбежали? Этот парень, Джон Сноу, он так и напрашивается на перо под ребро. Не насильно же ты его из замка-то уволок? — У него просто выхода не оставалось, — Ренли тяжело вздохнул. — Я его подставил. Из-за меня он потерял всё, что было ему так дорого. Вель молча подвинулась к нему ближе, словно обещая выслушать и сохранить всё в тайне. А даже если она и расскажет кому, разве кто-то сможет сделать что-то против них? Они одичалые, у них нет ни законов, ни норм морали… здесь-то явно никто не придёт к нему с арбалетом за то, что он чувствует. Только за то, кто он, но ведь в том и загвоздка: если они говорят правду, здесь он может быть кем угодно. — Я его поцеловал, — просто сказал Ренли и выждал. Может, Вель сразу набросится на него с кинжалом и выпустит ему кишки за то, что он не такой, как она? — Ну и… нас увидели другие. Бежать пришлось в ту же секунду. — Да что ты в нём нашёл? — спросила Вель таким будничным тоном, что Ренли засмеялся. Чего угодно ждал, но не этого! — А ты думаешь, я знаю? Пришёл в Ночной Дозор, а там… кажется, будто одни гордость потеряли, а другие — страх. Джон был единственным, кто говорил со мной так, будто я чего-то стою, а потом… я сам не заметил, сам не понял, потом он мне сниться начал. Я грезил о жарких странах, в которых… бывал когда-то проездом. О странах, с которыми меня связывали тёплые воспоминания… — Бессмысленно было рассказывать Вель о Дорне, но её глаза загорелись любопытством, и Ренли даже пообещал себе попотчевать её байками о дорнийском оружии и жеребцах — притом как о животных, так и о людях. — И потом, ни с того ни с сего, в этом сне появлялся Джон. То есть, не он сам, а… стая воронья, такого чёрного, мрачного, от которого мороз по коже. Я просыпался в холодном поту, ибо казалось, будто эта стая хочет меня… — … убить? — подсказала Вель. Ренли никогда об этом не задумывался, но кивнул. — Да. Правда, может, дело было не в самом Джоне, а, скорее, в страхе? В страхе быть отвергнутым… в страхе так и остаться в этой огромной башне одиноким. Я никогда не ценил тех, кто был со мной рядом… теперь я это понял. Тогда, точнее, даже не теперь. Ну и так вышло, что… — Что в том, кто только проявил к тебе дружелюбие, ты сразу почувствовал и похоть. Достойно, — Вель похлопала его по плечу, словно пытаясь подбодрить. Ренли усмехнулся: — Знаешь, я бы и сам лучше не сказал. Полог палатки приоткрылся, и внутрь заглянул Джон. В руках он держал одеяло, когда-то бывшее медведем. В голове Ренли невольно пробежала мысль, что они с Вель, должно быть, очень странно смотрятся: сидят, смотрят друг на друга и доверительно улыбаются… Благо, Джон знал его достаточно хорошо, поэтому на его лице не промелькнуло ни тени ревности. Да и Вель, кажется, была куда чувствительней, чем могло показаться на первый взгляд — подмигнув вошедшему, она забрала у Ренли опустевший бурдюк и, пообещав к утру принести ещё немного, покинула палатку. Джон некоторое время стоял не шевелясь, будто раздумывая, куда и как ему лучше устроиться. Ренли же с ужасом осознал, что они впервые после побега оказались наедине в относительно безопасных условиях. — Вель вроде ничего, — наконец произнёс Джон. Ренли даже вздрогнул от неожиданности и рассеянно отозвался: — Да. Угостила меня черничным вином. — Впервые слышу, что такое существует. Его тон казался довольно простым, но Ренли не мог избавиться от ощущения, что что-то здесь не то. Даже если интуиция его не подводила, Джон не торопился подтверждать его догадки. Спокойно постелил себе шкуру рядом с костерком, расправил её, спокойно лёг на пол и уставился в низкий потолок. Ветер безбожно терзал палатку, но она стояла крепко. Джон заворочался, осознав, что лежит на земле, и что рядом нет даже подобия подушки. — Кстати, где Призрак? — внезапно вспомнил Ренли. Джон пожал плечами. — Небось охотится. Одичалые клянутся, что не видели его. Да и я бы знал, если бы он умер. — И ты им веришь? — спросил тот с подозрением. Джон был так молчалив, так нелюбезен, что Ренли был уверен: тот тщательно игнорирует все достоинства тех, кто невольно принимал их в гостях. С другой стороны, это ему Вель предложила вина, а не Джону. Наверное, поэтому он заговорил лишь спустя некоторое время, когда костёр начал издавать предсмертные звуки. Пытаясь вернуть пламя к жизни, Джон тихо заговорил: — Я был уверен, что ты расколешься. Ты так… Так красноречиво говорил о том, почему мы убежали… — Я говорил правду, Джон, — ответил Ренли так же тихо. Несколько секунд они молчали, наблюдая за мелкими игривыми искорками. Джон должен был понять, поверить — и если бы ему захотелось, возразить. — Я бы… Я бы не стал убегать, если… Если бы мне позволили остаться. Может, Торне и… ждал повода, чтобы избавиться от нас обоих, так люто он нас ненавидел… — Мне трудно в это поверить, — признался Джон. — Во что, в его ненависть? — Да нет. Скорее в нашу любовь. Этого Ренли никак не ожидал. Он чувствовал, как его брови удивлённо стремятся наверх, едва не заползая в волосы. — В самом деле? Ты наконец-то решился это так назвать? Мы что, даже не пройдём через времена отрицания под девизом «Мы просто друзья»? — Я же не сказал, что верю, — улыбнулся Джон. — Я просто объясняю тебе то, что… понял не так давно. Понял, почему… Так с тобой груб временами и неприветлив. И не вижу, что… Ты в такой же передряге, что и я. Просто понимаешь… Они сделали тебя разведчиком, — сердито процедил Джон. — Тебе оказали честь, которой был достоин я. — Джон… — взмолился Ренли. — Они сделали это не потому, что я тебя лучше. Да ты… вспомни, как победил меня в тот день! Тогда, во внутреннем дворе, помнишь? Все знают, что ты лучше меня, а я… Торне просто хотел, чтобы я сдох поскорее, вот и всё. Костёр, будто подтверждая эти слова, запылал куда игривей, чем прежде. Ренли с удовольствием отметил мягкое чувство тепла, щекотавшее его скрытые под слоями одежды ноги. — Выходит, мы соревнуемся в том, кого он ненавидел сильнее? — спросил Джон с грустной усмешкой. — Ну… теперь выходит, что он победил. Мы оба можем сдохнуть. — Джон поднял на него взгляд, полный горечи, но, подумал Ренли, это хотя бы не ненависть, ледяной кромкой затянувшая его серые глаза в эти дни. — Этого бы не было, если бы не ты, — произнёс Джон. — Мне извиниться? — «Снова? В какой раз?» Губы Джона тронула слабая улыбка, и Ренли возблагодарил Богов. Джон перестаёт на него злиться, и когда это случится, когда они снова будут общаться, у него камень с души упадёт. Ему очень не хватает их разговоров. Не хватает дружеского плеча… в конце концов, быть может, если бы этим, дружбой, всё закончилось, он всё равно был бы счастлив? Ведь нужно всегда ценить то, что имеешь… держать синицу в руках… — Тебе стоит почаще улыбаться, Джон. Тебе… идёт. Как-то сразу теплее становится. — Поводов как-то не находилось, — пожал Джон плечами. — Поэтому я не привык… зубы скалить. — Поаккуратней с выражениями. Ты не скалишь зубы, а улыбаешься. Понимаешь, Джон? Счастливым людям свойственно так делать. Ренли и самому показалось, что с комплиментами он переборщил — хотя терять ему было уже нечего. Но чем плохо, что из-за уверенности в собственном провале Ренли даже не подумал, что Джон заливается краской смущения, и отворачивается от него только поэтому, а не потому что его морит сон? — Ладно, — сдался Ренли. — Если тебе так комфортней, можешь и дальше ходить ледяней, чем Стена. Джон всё же повернул голову, будто намеревался что-то ответить, но рта так и не открыл. И Ренли, искренне радуясь этому шаткому холодному перемирию, счёл это за добрый знак.