Лорд Перевёртыш

Либо у одичалых вовсе не было макового молока (да и откуда ему было взяться?), либо они жалели тратить его на такую глупость, как покой пленных. Даром что заупокой оных интересовал их куда больше. Ренли, порядком изнурённый болью в ноге, даже спросил у Тормунда, как они справляются с подобными мучениями. Одичалый на это лишь гоготнул что-то про острый топор и горячую палку. После этого Ренли пообещал себе больше никогда его ни о чём не спрашивать. Джон так и оставался молчалив с одичалыми, но спокойно передвигался по лагерю — а точнее, шастал по нему от безделья. По той же причине он, судя по всему, заговаривал и с Ренли — и делился всем увиденным. Именно благодаря Джону Ренли узнал, что снаружи постоянно появляются новые одичалые, что возведение палаток не останавливается ни на секунду, и что временами между здешними обитателями завязываются настоящие драки за еду. Ренли поёжился, вспомнив о собственных страхах быть съеденным. — Неудивительно, что они все такие злобные, — обмолвился он как-то раз. Джон взглянул на него с недоумением. — Ну, подумай сам. Вечно голодные, вечно на холоде, вечно в пути. Кто ж будет счастлив от такой жизни? — Свободные люди, — раздался хитрый девчачий голос снаружи. Это была Игритт — рыжая девчонка, постоянно крутившаяся вокруг их палатки и без конца подтрунивавшая над Джоном. Ренли был готов признать, что её диковатые издёвки порой бывали очень красноречивы — хотя и пытался этого не показывать, не зная, как на это отреагирует Джон. Его-то как раз ремарки Игритт вовсе не забавляли, а только вгоняли в краску. Сколько времени одичалые уже стояли на большаке, было не понять — каждый раз, когда начинался новый день, его порядковый номер забывался или обнулялся вовсе. Женщины предавались обыкновенным обязанностям, мужчины бегали за женщинами, дети гонялись и за теми, и за другими. Иногда они с характерным ребяческим смехом плюхались в сугробы или разбивали носы о твёрдую землю — в таких случаях лагерь сотрясался от их стенаний, и от них даже в палатке было не спрятаться. Несколько дней назад из разведки вернулось не семеро, а всего двое одичалых, но никто не унывал — Ренли сильно удивляло, что спустя пару лун об этом уже никто не вспоминал. Всё шло своим чередом, и не непрошеным гостям следовало бы судить своих гостеприимных хозяев. Ренли не без любопытства наблюдал и за погодой — ожидая снежных бурь, снегопадов, туманов, слепящих глаза, он то и дело удивлялся изредка выпадавшим солнечным дням и так им радовался, что выползал из палатки, садился на камень перед ней, вытягивал больную ногу и подставлял лицо ласковому теплу. Конечно, это было не то, что мягкое солнце Хайгардена или палящий зной Королевской Гавани; снежинки то и дело норовили укусить его за щёки, а тело мгновенно покрывалось мурашками. Сидя на месте и почти не двигаясь, Ренли замерзал за несколько минут, но этого всё равно хватало, чтобы ближайшие несколько часов быть чуть более счастливым, чем в несколько предыдущих. Джон на солнце только хмурился. Впрочем, это было его привычным выражением лица и, пожалуй, солнце тут было не причем. Ренли также нашёл товарища в Вель, которую многие одичалые почитали своей принцессой. Даже Тормунд, изрыгавший как минимум по одной сальной шуточке в минуту, словно пытаясь уложиться в какой-то норматив, затыкался в её присутствии. Вель не скрывала, что её интересует высокое происхождение Ренли — ведь её относили к королевским особам только из-за косвенной близости к Мансу, а не по крови. Ренли на это всегда заявлял, что кровь ничего не меняет, и что короля делает характер, а не фамилия. Это радовало Вель ещё больше. Джон, хотя и неизменно присутствовал при их разговорах, не сомневался, что принцессе нужно нечто большее, кроме как его общество. Ренли же, как и подобает человеку, быстро отказавшемуся от неугодных клятв, на это лишь вздыхал и уличал товарища в паранойе. Всё-таки, вреда в том, что он делился с Вель байками о королевском дворе, не было. — Да, но она заставляет тебя забыться, — настаивал Джон. — Уж она-то, наверное, не участвует в набегах на северные деревни. Глядя на неё, ты забываешь, что мы, вообще-то, в стане варваров. Однако когда Ренли напомнил, что такие же варвары хотели их убить, Джон не нашёлся что ответить. Казалось, Ночной Дозор так и остался для него местом, где Джон обрёл друзей — Сэма, Пипа, Гренна… Ренли, конечно, повезло чуть меньше, но по Сэму Тарли он тоже скучал. Как и по тёплой башне. И по принадлежностям для бритья. Зеркал у одичалых не водилось, но касаясь своей заиндевевшей бороды, Ренли не сомневался, что скоро в ней начнут селиться жучки и насекомые. И это ещё хорошо, если птицы не начнут вить в этих непроходимых зарослях гнёзда. Невзирая на редкие тёплые дни, Ренли страшно тосковал по южному солнцу. Ну и почему, когда братья пытались уговорить его остаться, никто не сказал, что на севере так чертовски холодно? Что, думали, сам догадается? Скажи ему тогда кто-нибудь, что он будет укутан в три шкуры и закоченеет, если станет по своему обыкновению ходить в одном исподнем, он бы ещё десять раз подумал, прежде чем сюда направиться. Игритт как-то раз рассказала о пещере с горячими источниками, в которую одичалые ходят мыться: заискивающе глядя на Джона, она предлагала как-нибудь их туда сопроводить. Ренли был готов двинуться в тот же момент, невзирая на ногу, но посмотрел на мертвенно побледневшее лицо товарища и отказался от имени их обоих. Помощи от одичалых было не дождаться, но нога Ренли всё же шла на поправку. Он сам не совсем понимал, благодаря чему: дело было то ли в его любопытстве, то ли в упрямстве, то ли в усталости от лицезрения одних и тех же декораций, то ли в бесконечном умножении одного на другое. Как бы то ни было, но когда он, хромая, покинул палатку и обошёл её кругом, Вель с уважением закивала головой. — Иногда в такие моменты люди аплодируют, — сказал Ренли, и сам жутко собой довольный. Вель его не поняла, и Ренли показал. Конечно, звук от столкновения двух плотных меховых перчаток не был похож на аплодисменты, к которым Ренли привык, но Вель понимающе склонила голову. И тоже нерешительно похлопала. — Теперь я могу показать тебе стоянку. Если ты хочешь, конечно. — А палки у вас какой-нибудь нет? — поинтересовался Ренли. Он был не прочь пройтись, но вот ходить без опоры всё ещё было тяжеловато. — Я не дам тебя в обиду, — подмигнула Вель, и Ренли открыл было рот, чтобы её поправить, но так и не решился. Стоит ли отбирать момент лёгкого торжества у того, кто здесь и сейчас властен над твоей судьбой? Вель, впрочем, слабо походила на роль сурового тюремщика. Она постоянно оглядывалась, проверяя, не отстал ли он, и увлечённо рассказывала о племенах одичалых, о которых Ренли никогда и не слыхивал. Вель восторженно отзывалась об их способностях мгновенно развернуть лагерь, отыскать добычу даже под снегом и убивать зверей, размером превосходящих их в несколько раз. Ренли и сам не заметил, как заслушался — всё-таки, то, что рассказывала Вель, было куда интересней, чем всё, что их окружало. Одни и те же палатки, сделанные из шкур разного цвета, одно и то же выражение шока, смешанного с ненавистью, на разных, но одинаково немытых лицах… Никаких правил по тому, как расставлялись палатки, здесь будто не было, так что способность Вель ориентироваться немного загоняла Ренли в тупик. Как и то, с какой любовью и благоговением она говорила о тех, кого он выучился ненавидеть. А уж как ярко она улыбалась! Настоящее зимнее солнышко. С каждым её добрым словом Ренли понимал всё меньше, почему их, в самом деле, заставляют убивать одичалых? На Вель бы, например, у него рука не поднялась, и он был уверен, что у его «Братьев» — тоже. — Ты не боишься, что я всё это запомню и передам в Чёрный замок? — спросил он, когда они добрели до окраины лагеря. Здесь стоял шатёр, сильно отличавшийся от всех других — огромный, сшитый из шкур белых медведей, принадлежавший Мансу. Оленьи рога, венчавшие вход, заставили Ренли сглотнуть. — Я буду даже рада, если ты это сделаешь, — засмеялась Вель. — Вы считаете нас варварами, потому что мы боремся за выживание не так, как это делаете вы. И в то же время ты рассказываешь мне о кровопролитных войнах, в которых погибает ещё больше невинных людей, и набегах островитян. Вы говорите, что защищаете эти ваши Семь Королевств… но в них столько раздора, что, судя по твоим словам, они перебьют друг друга скорее, чем мы до них доберёмся. — Если вдуматься, мы защищаем не все Семь Королевств, а только Север, — заметил Ренли, но мысли Вель были уже где-то далеко. Она вглядывалась в белую пустыню — столь бескрайнюю, что с ней сливались даже горизонт и небо. Снежинки танцевали друг с другом в белоснежных лёгких вихрях. Задумчиво глядя на шатёр Манса, Ренли поинтересовался: — А это настоящие рога? — Конечно, — ответила Вель будто откуда-то издалека. — Но это была идея Вольного народа. Мансу не хотелось выделяться. Он же считает себя таким же, как и мы. — Разве он не король? — Разве не это главный признак короля — то, что он на равных с теми, кто подчиняется ему? Ренли задумался. Да, пожалуй в словах Вель была толика правды… но единственным королём, который был известен ему до похода за Стену, был Роберт. Что сближало его с теми, кому не повезло считаться его подданными? Разве что любовь к шлюхам и вину, да и с десяток-другой лишних стоунов. Наверное, этого было мало, чтобы вести за собой людей. Нельзя же вести войну одними только лозунгами «Давайте сделаем это ради вина и женщин». Была ещё и ненависть к Таргариенам… но так давно, что Ренли сомневался, что кто-то о них помнит. Любят ли Роберта за то, что он сверг династию безумных деспотов? Даже не так… любят ли Роберта вообще? Вель молчала, и Ренли впервые заметил на её лице выражение печали. Неужели её так беспокоит то, что Ночной дозор уничтожает её народ? Ренли усмехнулся своим мыслям: если бы кто-то целенаправленно на протяжении столетий хотел уничтожить то, что ему так дорого — например, его родной дом — его бы это тоже печалило. И не волновало бы, если бы за столько лет они научились защищаться и приспособились к этим условиям… Неужто одичалые были бы несчастны, оказавшись под крышей или на мягкой постели? Ренли сделалось тоскливо. Вель была изысканней, красивей и попросту лучше десятка известных ему придворных дам, но её красота погребена под шубами. Да и у её тела, если подумать, нет права на истинную свободу. Слова, которые могли бы её утешить, не приходили ему в голову. Да и стоит ли удивляться: этим старым, хотя и странным традициям уже много лет… И если кому-то и суждено их нарушить, то разве им? Да даже если бы он и хотел всё изменить, что он может сделать? Он и себя-то защитить не смог со своей любовью, что уж о целом народе говорить? Больше не желая это обсуждать, Ренли принялся копошиться в воспоминаниях в надежде сменить тему. Слушать о королевском дворе Вель сейчас не захочет — и хорошо, ведь его байки уже иссякли. Можно было поговорить о чём-нибудь, что видели они оба, но они не видели ничего, кроме гигантской снежной пустоши… Ренли потёр предплечья, чтобы согреться, и прыснул от внезапного воспоминания. — Что такое? — Игритт всё зазывала нас в какие-то горячие источники, — засмеялся он. — Говорит, там можно как следует отогреться. — Игритт хочет забраться к Сноу в штаны, — произнесла Вель с улыбкой. Она явно подозревала, что эти слова вызовут у Ренли либо возмущение, либо удивление, и предвкушала смесь всех этих эмоций, пятнами краски выступивших ему на лицо. — Хочет проверить, такой же он там кудрявый, как сверху, или нет. — Она же знает, что… — Что тебя интересует то же самое? — продолжала Вель, едва ли не издеваясь. Ренли непритворно возмутился: — Меня интересует нечто большее, чем кудряшки вокруг его члена! — Если оно действительно больше, тогда немудрено. — Ренли демонстративно выдохнул, постаравшись вложить в это всё то возмущение, что внезапно опалило ему грудь. Вель только улыбнулась. — Она уверена, что это невзаимно. Говорит, мол, ты его постоянно глазами пожираешь, выгораживаешь, защищаешь, всё как подобает… А он тебе никаких знаков внимания не оказывает. — При вас он предпочитает притворяться мёртвым, — напомнил Ренли. Вель засмеялась, видно, решив, что он шутит, но вот сам Ренли в этом уверен не был. Да, Джон, конечно, почаще открывал рот в его присутствии и больше не награждал его полными ненависти взглядами, но его ужаснуло то, как мрачно это прозвучало. Вель, заметив перемены в его настроении, решила, что Ренли устал, и предложила вернуться в лагерь. Не видя ничего перед собой и почти не чувствуя земли под ногами, он неспешно побрел за ней следом. Чего ж он там не видел? Всё те же ботинки на меху — один из последних признаков оставшегося достоинства. Всё та же хромая нога, тот же грязный снег… Даже те же самые следы. Можно и не смотреть. В один миг Ренли показалось, что он во всём, абсолютно во всём ошибался. В самом деле, с чего он вздумал, что Джон испытывает те же чувства, что он? Ведь на это ровным счётом ничто не указывало. Как ни пытался, Ренли не мог вспомнить ничего, что могло бы доказать, что Джон в него влюблён, а не относится как к хорошему другу. Ещё и этот побег, спутавший все карты… Что бы Джон сказал, как бы ответил на тот поцелуй, не появись в оружейной Торне? Есть ли смысл думать об этом теперь? Ренли шёл, вперив глаза в землю, не замечая никого и ничего вокруг себя. Вель, похоже, даже забеспокоилась, потому что обняла его за плечи — так, словно хотела поддержать его хромую ногу. Ренли едва сдержался от напоминания о трости, просьбу о которой Вель не поняла. Подумал и о том, чтобы притвориться ещё больней, чем был, чтобы вызвать у неё приступ жалости и проверить Джона на вшивость. Вдруг он взревнуется так же, как сам Ренли? Ему хватило лишь одного намёка на то, что кто-то ещё засматривается на его Джона, и всё — он уже готов рвать и метать. А Джон? Посмотрел бы он на потенциального врага? Он бы моргнул хоть раз, стал бы… … стал бы сбегать, если бы Ренли его на это не надоумил? Может, он и правда испортил Джону всю жизнь, и теперь нужно радоваться, что в их незапланированном настоящем появилось хоть что-то, что могло бы сделать его счастливым? Против его воли в голове зазвучал девиз семьи… Нам — ярость… Нам — безответные чувства и то, если повезёт их испытывать. В способности Станниса кого-то полюбить, например, Ренли уверен не был. И ведь хуже всего то, что Джон, даже когда его спрашивают напрямую, всё время уворачивается… и пойди пойми, то ли он чего-то боится, то ли просто не хочет причинять ему боль правдой. Если всё действительно так, то зря он щадит его чувства. В этом не было никакой необходимости — ведь Ренли уже взрослый, и всё понимает… — Хорошо, что вы наконец-то вернулись. — У палатки их поджидал Манс — суровый и неприступный. Его-то уж никакие душевные муки, видимо, не терзают. За его спиной неуклюже маячили Стир, Тормунд и… — А она что здесь делает? — спросил Ренли, сощурив глаза и не сумев сдержать возмущения. Подозрения, которыми делилась Вель, внезапно взыграли в нём с новой силой, как только перед глазами появились эта веснушчатая физиономия и кривозубый рот. — Зашла проведать Сноу, — улыбнулась Игритт — так ядовито, словно могла читать его мысли. Ренли сжал кулаки, а стоявший рядом с ней Джон поспешно отвернулся. — Тебя очень интересует его судьба, не так ли? Не так сильно, как, скажем, моя… — «… или судьба твоих зубов, когда я их выбью, если ты приблизишься к нему ещё хоть раз…» — Её интересуют разве что его человеческие особенности, — хохотнул Тормунд. Ренли едва не закатил глаза: он порядком подустал от сальных шуток и иносказательных выражений, за каждым из которых скрывался Джон с его мужским достоинством. И с каких это пор оно стало всеобщим достоянием? — Кто зачем сюда пришёл, вы можете обсудить и позже, — серьёзно молвил Манс. Ренли был так ему благодарен, что мог упасть на колени прямо здесь и сейчас. — Я хотел переговорить с Перевёртышем. Судя по тому, что ты так зол, Вель уже всё рассказала? — Вряд ли о том, что вы хотите со мной обсудить, — кисло улыбнулся Ренли. — Да, я не смогла, — заговорила Вель. Голос её вновь стал серьёзным. Манс задумчиво кивнул, а Ренли лишь озадаченно переводил взгляд с одного на другого. О чём это они толкуют? Неужели есть что-то страшнее, чем какая-то рыжая девчонка, ухлёстывающая за Джоном? Манс обратился к нему: — В таком случае, нам стоит пройти в вашу палатку. Ренли кивнул, хотя и не сразу, и с трудом заковылял ко входу. Чувствуя себя нерадивым хозяином, он начал оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь стула или мягкой шкуры, на которые мог сесть такой человек, как Манс, но парадоксальным образом за время его отсутствия мебели в палатке не прибавилось. — Ужасно жаль, — суетливо произнёс он, — но, видимо, вам придётся сесть на полу… — Ренли прикусил язык: нашёл, что королю предлагать! Сидеть на снегу, пускай и в мехах, да ещё и рядом с кострищем! — Ты нас, ворона, совсем за неженок считаешь? — зарычал Стир. «Скорее за людей без чувства юмора», подумал Ренли, но вслух произнёс: — Судя по тому, что вы ничего не пьёте, когда вам больно, вы кто угодно, но не неженки. — Стир, судя по всему, ответом остался доволен. По крайней мере, его оскал стал чуть менее агрессивным. — Однако, я видел палатку — точнее, шатёр — вашего короля. И подумал, что комфорт и вам не чужд. — Это воля людей, а не моя собственная, — спокойно произнёс Манс. — Будь моя воля, я бы и дальше спал на холодных шкурах, как и подобает вольному человеку. Ренли слушал, не моргая. Как поразительно было видеть человека, которому вовсе не казалось, что власть — это тяжёлое бремя. Каким спокойным и искренним Манс казался в тот момент, словно на его плечах была не тяжкая ноша вождя, а лёгкая летняя мантия. — У этого есть причина, — напомнила Вель севшим, словно простуженным голосом. Манс медленно кивнул. — Да. Говорят, сильным правителя делает время, а не только его подданные… — Манс стрельнул в Ренли взглядом, словно хотел, чтобы тот сделал из этого какой-то вывод. — Вольные люди нарекли меня своим королём, потому что впервые в истории такой им понадобился. Тот, кто сможет объединить их перед лицом надвигающегося зла. Ренли скосил взгляд в сторону Игритт. Если в комнате и были предвестники зла, то она явно была одним из них. — Наши люди видели белых ходоков. — Белых ходоков? — вдруг произнёс Джон. Тот факт, что он всё же открыл рот, удивил всех присутствовавших — и они в один миг повернули к нему голову. Джон насупился и забурчал: — Но ведь это только сказки… я слышал… знаю, что лорд Старк казнил одного дезертира… тот говорил, что видел Ходоков, но… — Сказки не убивают людей и не воскрешают мёртвых, — перебил его Стир. — Жить за Стеной стало опасно, а если их не уничтожить, они и до ваших мохнатых южных задниц доберутся. — А ты уже обмолвился, что родом из королевской семьи, — вновь заговорил Манс, обращаясь к Ренли. — И, мне хочется верить, что твоё слово, сказанное правильным людям, поможет нам прийти к правильным решениям. Ренли непонимающе моргал. Кажется, они ждали, что он поймёт всё без дополнительных объяснений, но он им такого удовольствия не доставил. — Грядёт война, — наконец заговорил Стир. — Но её можно избежать, если ваши бывшие друзья пропустят нас за Стену и дадут нам крышу над головой. — И кто, как не король может заставить их это сделать? — дополнил Манс. — Этого короля пойди заставь… кое-кто уже просил меня достучаться до Роберта, — задумчиво произнёс Ренли и грустно усмехнулся. — Ужасно забавно. Меня нарекли никем, но как только потребовалась помощь от Баратеона, я снова им стал. — Уйми гордость, мальчик, — проскрежетал Стир, — ходокам нет дела до гербов и титулов. Для них всё едино. — Я понимаю, — ответил Ренли, хотя голос его и прозвучал как-то жалостливо — даже чересчур для человека, которому недавно угрожали оттяпать ногу, — но его это вряд ли убедит. Мне лестно, что вы рассчитываете на мою помощь, но… Не я король, а он. Когда говорю я, меня никогда не слушают. — Я говорил, что он бесполезен, — напомнил Стир и повернулся к Мансу, но лицо того было непроницаемо. — Но знает о сражениях больше нашего, следует полагать. Ты же лорд, и… наверное, участвовал в восстании Баратеона? — Разве что на игрушечных мечах, — неохотно признался Ренли. Он не сомневался, что если скажет Мансу правду — а иного выхода у него не было — то всенепременно его разочарует… Казалось, будто впервые в жизни перед ним стоял человек столь внушительный, что его действительно было страшно подвести. Даже Роберту было просто отказывать, но Мансу? — Это была война моего брата. Точнее, моих братьев. Я был тогда совсем ещё ребёнком. — Пусть так. Но лорды проходят серьёзную боевую подготовку, потому что их воспитывают в замке. Не поэтому ли тебя взяли в Ночной Дозор? — Откуда вам знать, что я не совершил какое-нибудь ужасное преступление? — недоверчиво спросил Ренли. Стир хмыкнул. — Ты не похож на злого человека, — ответил Манс. — Ты, конечно, изворотливый, искусно льстишь и невысоко ставишь клятвы, но ты не способен на преступление. К тому же, Вель уже всё о тебе рассказала. Та лишь послала Ренли извиняющуюся улыбку. — Пусть так. И всё же, солдата делает опыт, а не обучение в замке. — Он скосил взгляд на Джона. Кому, как не ему, знать об этом? Возможно, он даже надеялся, что Джон по своему обыкновению ринется рассказывать, что Ренли не заслужил звания Разведчика, что от него просто хотели поскорее избавиться — но тот словно аршин проглотил. Кажется, он всерьёз задумался над угрозой ходоков — настолько, что на привычные обиды в его голове места не было. — Ладно стелешь, хар-р-р! — произнёс Тормунд подозрительно. — Тормунд пытается сказать, что ты говоришь мурые вещи, — пояснил Манс. — И всё же, будь я тобой, не отказывался бы так просто от своей семьи. На кону нечто большее, чем твоя гордость. Если нам не удастся договориться, мы не остановимся. Его голос из доброго, почти отеческого, превратился в угрожающий. Под его тяжёлым, явно на что-то намекающим взглядом Ренли вдруг стало не по себе. Показалось, что он — псина, нагадившая не в том месте. — Что вы имеете в виду? — спросил Джон, но вниманием его не удостоили. Один за одним одичалые развернулись и направились к выходу — как по команде. Даже Игритт, нехотя отлипнув от своей жертвы. Ренли и Джон недоумённо переглянулись. — Ты понял, на что он намекает? «Мы не остановимся»? — Может, они будут идти, пока у них носы не отмёрзнут? — нехотя бросил тот, опускаясь на своё подобие кровати. Он не слишком хорошо понимал даже то, что ему говорили прямо; не было толку и в том, чтобы разбираться в неких скрытых смыслах их слов. Ренли опустил голову на подушку и уставился в потолок. Очутиться бы сейчас у тёплой воды, на горячем песке… глядеть в небо и водить пальцами по созвездиям, чтобы потом переносить их контуры на спину того, кто сидит с тобой рядом. Ренли зажмурился, пытаясь представить Джона в белье для плаванья, но… — Тебе что, совсем всё равно, что будет с нашими братьями? — недоумённо спросил настоящий Джон, и Ренли нехотя перевёл на него взгляд. Вот он, сидит — настоящий северянин, с красным носом и хмурым лицом. Горячий песок для него столь же противоестественнен, как для Ренли — влечение к женщинам. — А ты думаешь, они не справятся? Судя по тому, как легко они разбрасываются хорошими бойцами вроде нас с тобой, их такие угрозы мало волнуют. Джон, быть может, переживает, что одичалые пойдут дальше на Север. Оно и понятно — там его семья, люди, которых он любит… Но Винтерфелл-то уж точно выстоит. Большинство одичалых таких поместий даже не видывали на своем веку. Манс не дурак, так далеко он не пойдёт. Попытается, быть может, с Недом Старком договориться, но… — Ты должен написать брату, — серьёзно сказал Джон. — Седьмое пекло, и ты туда же? — огрызнулся Ренли, но собеседник оставался невозмутим. — Раз такой умный, может, сам своим напишешь? От них подкрепление-то уж побыстрее прибудет. — Они уже знают. — Почему ж тогда Манс до сих пор говорит одними угрозами? Он не похож на человека, который уверен в своём будущем. — «И тем не менее всё равно выглядит уверенным. Восхищает, вызывает уважение. Ведёт за собой людей». — Он такой крутой, правда? Манс, я имею в виду. — Почему ты так думаешь? — Сложно объяснить, — тихо ответил Ренли после небольшой паузы. — Всё дело в том, как люди смотрят на него. Как слушают всё, что он им говорит… как беспрекословно верят. — Как дрессированные псы, и ты такой же, между прочим, — фыркнул Джон. — Манс умнее их лишь потому что когда-то был Ночным Дозорным. А потом — предал свою клятву, однажды попав к ним в плен. — И тебя это не наталкивает ни на какие мысли? Не заставляет задуматься о том, что мы, возможно, зря делим мир на Одичалых и Своих? Джон молчал. — Да и вообще… Я что-то не замечал у одичалых ворон. Как думаешь, они их тоже используют для передачи писем? — Без понятия. У нас такими знаниями Сэм обычно заведует. Я вообще не уверен, что они писать умеют. Ренли улыбнулся. — Манс точно умеет. — Тогда пусть сам северным лордам и пишет. А нас не трогает. Ренли передёрнуло. Он был готов ущипнуть себя, да что там — дать себе пощёчину, чтобы поверить, что он не спит. Джон правда только что, говоря о них двоих, использовал слово «мы»? Ренли таращился на Джона, изо всех сил надеясь, что он прочтёт на его лице недоумение и поспешит объяснить, что имел в виду. Возьмёт свои слова обратно, как обычно начнёт притворяться, что ничего не происходит. И при этом не заставит его, Ренли, произносить ни слова. Однако Джон молчал, думая о своём. Наверняка Мансу кости перемывает — хотя и странно это было, если подумать. Впрочем, решил Ренли, пусть лучше он ненавидит вожака одичалых, чем любит одну из них. Этого он бы не перенёс. Или он что, сбежал из Ночного Дозора ради любви, чтобы потом эту самую любовь отдать какой-то рыжей страхолюдине? Собственный альтруизм теперь показался Ренли смешным. Игритт, может, и знает, как сделать Джона счастливым, но Ренли так просто своё не отдаст. Не на того напала. Слова Вель непрошено ворвались в разум. Джон и правда не оказывает ему никаких знаков внимания? А то, как она говорила обо всех этих людях… Подумать только, за столько времени в Ночном Дозоре он ни разу не думал об одичалых как о людях. Торне и ему подобные рисовали их как безумных, безжалостных чудовищ, готовых сожрать всё и всех на своём пути… Но что, если таковы вовсе не одичалые, а белые ходоки, которые их всех напугали до смерти? Писать Роберту, конечно, ужасная затея. Бестолковая. Хуже всего было то, что Ренли не знал, как Одичалые пишут письма. Но он был уверен, что если узнает ответ, он ему не очень понравится.