Спесь

Его колотит. Воздушными пощечинами, вязью туманной катаракты, сизой пленкой сентябрьского неба. Воздух над Хогвартсом стоит дымом гидропона, терпкая вонь маггловского забытья растекается по вымоченным костям. Въедается в разбухшие заёбы, они циркулируют перед глазами наваждением спрыгнуть вниз дезориентированным бескрылым вороном. Мост — сквозняк на весу, а под ногами жирный смог, камней не видно, будто падать будешь в бездонье, прямо вслед за отпинутым окурком. В пар вскрытой кипящей кастрюли. Трава вбивается в мозг до летящих мясных ошметков, Забини еще сильнее удерживает здравый смысл ладонями на парапете. Он не был здесь три месяца, забыл всю высоту. Всю отстраненную свободу. Все отличие. Не так, как дома. — Эй. Как же, блять, спокойно. Быть вне дома. Ветер вливается в поры. У Блейза яснеет взгляд, зрачки сужаются, голова легчает. Все еще колотит. — Забини. — А? Он рвано дергается, маетно бегает взглядом — в нем крошащийся обрыв, искусственно взращенный пиздец. На руках кости рисуются выпяченными прямыми. Глядит на Малфоя нервно, неотрывно. Драко смотрит с таким концентрированным пониманием, что давятся легкие. Сводит брови, поджимает губы. Кивает в сторону замка. — Пойдем. И эти блейзовские бешеные глаза дают четкую явь — благодарность. Блять, спасибо. Спасибо. Когда однородное понимание, однородные раскуроченные в прах души, однородные тяжбы... Это самое простое «спасибо» — единственному оставшемуся человеку рядом. Когда «спасибо» без вежливых плоскогубцев. Это когда «спасибо» — другу. — Да, — они ровняются и идут так, как должны всегда. Высоко, — пойдем. Он накидывает маску, засовывает руки в карманы. Заходит в школу в долбанной короне. (С которой слезает позолото). * Стены плотные, штормовое предупреждение не проходит. Пасет сыростью и новой сплетней. Самая высь школьной пирамиды Маслоу — седьмой курс — горчит на языке. Забини не привык отвыкать. Отвязывать привязанное. Все могут, он не может. — Может, нахуй? Сразу в гостиную съебемся, — Малфой свободно идет, поворачивает голову на вопросе. Блейз смотрит исподлобья, поднимает брови. Издеваешься? — Просто спросил. Большой зал — кишащее пристанище тугих галстуков, гремит и долбится. Стол Слизерина громче обычного. Чувствуется вязь напряженки, будто в зале... кто-то не свой. Они садятся напротив Гойла и Нотта. — Куда пропадали, девочки? — Тео отпивает тыквенный сок из стакана, — как с поезда сошли — так и испарились. — Вытрахивали оргазмы из твоей Гринграсс, — Блейз накладывает рис на тарелку. — Так и знал, что вы педики. — Примерно то же самое сказала Даф, когда кончала подо мной, — Драко поднимает угол губы в усмешке. — Вы уёбки, — смеется Тео, смотря в потолок. — А ты — педик, — Гойл ржет, — кстати о девочках. Из дверей бежит Паркинсон, юлит на каблуках между людьми, вся взмыленная и ошалевшая. — Вы сейчас упадете, — она быстро садится рядом с Ноттом, перегибаясь через стол. — Мы сидим, Панс, — Тео скидывает со скамьи ее мешающуюся сумку. — Завались, педик, — Драко, Блейз и Грегг начинают ржать в голос. Панси закатывает глаза, — короче. У нас новенькая. — Это как? — Забини подносит вилку ко рту. — Перешла с домашнего обучения, вроде. — И нас это все касается, так как...? — Драко поднимает бровь. — Она полукровка, попала на Слизерин, — Паркинсон тараторит, — но суть... — Что? Малфой еле удержал в руках вилку — только медленно положил ее на стол. Да ну нахуй. Ну. Нахуй. Блейзу кажется, что он ослышался. Что прослушал. Что почудилось. Полукровных — тем более грязнокровных — псин на факультете не было почти десять лет. Всех немытых, подходящих на Слизерин, шляпа скидывала в помойные ведра Когтеврана и Пуффендуя. Малфоя трясет. Если Забини любил наблюдать за становлением грязных в обществе, выделять контраст, то Драко любил измываться до потери пульса. Все это знали, и никто этого не хотел. Нотт сглотнул. Панси продолжила: — Я не знаю, каким образом, но ее папаша... — На Слизерин поступила полукровка? — Малфой, твою мать! Дай мне уже договорить. Убавь свой ёбаный расистский пыл, — Паркинсон вколачивается в лавку, съеживается до надыбившихся на затылке волос — Драко смотрит чистой стагнацией, у него зрачки стоят на одном месте, смотрят в душевную оболочку, выжирают до кости навылет, — да, поступила. Но! Потому что ее отец... — Эй. Блейз слабо бьет друга в плечо — чтобы отвадить от Панси и чтобы показать кивком. Ее. За центральной частью стола, там, где все вычищено до одного человека. Побрезговали подсаживаться? Ест. Листает книгу. Жмет губы. Забини завис в распознании хоть одной долбанной эмоции на лице, но все стерильно — гладкий ноль. В ушах белым шумом стали проходить жидкие перешептывания. Тот самый запах сплетни. «...ее отец — действующий судья Визенгамота...» «...эта мразь засадила моего дядю в Азкабан ни за что...» «...министерское отродье...» В голову ударило рычание Малфоя. — Как. Ее. Зовут? — Вероника Лодж. Дочь Хайрама Лоджа, — Блейз напрягся, не отводя взгляд от девчонки. Смотрит на поражение. Покажи неудобство. Весь дискомфорт. Раздражение. Он хочет увидеть новую реакцию. Ни напыщенный Гриффиндор, ни тухлый Когтевран, ни идиотский Пуффендуй. Слизерин. Ёбанный каннибализм. К ней наклонился Монтегю. — Эй, Ронни, — он растянул руки в стороны, — Добро пожаловать в Ад, судейская сука. — Дамы вперед. С такой липкой улыбкой, что она застревает сахарным комом в глотке. Ты в полном дерьме, Лодж. * Вечер начался в дождях, бьющихся в дверь волком. Ветер воет по самое новолуние, дерет гортанные стенки; а из глотки — трупная вонь. Вспоротый гной затхлых подземелий. Туда, чтобы все узнали. Всем, чтобы забивался пористый камень стен. Пасть — зияющая дыра усмешек других факультетов. Прошло без склок — прошли с задранным невидимой иглой на воротнике подбородком, рассыпающим похуизм в чистом абсолютизме, где в зрачках коронованная гордыня. И не ебёт, что грехопаденчиский механизм. Ебёт только вонь в задней части носовой перегородки, льется в душу бадяжным дегтем. С каждым вдохом градационно растет эта сырая интоксикация влажным запахом камней. Холодит голову, подзывает рвотные наплывы к кадыку. В гостиной пусто. — Тут будто кто-то умер, — Панси зажала нос пальцами. — Может, это Слизерин гниет? — Гойл упал на диван, — после сегодняшних новостей я уже ничему не удивлюсь. — А может и гниет, — Нотт сел на кресло, — мы — последний нормальный выпуск этой сраной школы. С нашим уходом вообще мхом прорастет. Кто там после нас? — Младшая Гринграсс? — Гойл ухмыльнулся. — Ха, — Тео свел брови, поджимая губы в издевке, — можешь не надеяться, жирный. — Я-то могу подкачаться, а ты вряд ли перестанешь быть педиком. Панси рассмеялась, прожевывая кусок яблока. — Ну вот и че ты ржешь? — Паркинсон засмеялась в голос, — может кто-нибудь из вас, ебланов, назвать хоть одну причину, по которой я являюсь педиком? — Слишком длинные предложения, — протянул Блейз. — Тупая прическа, — Панси пожала плечами. — М-да, — Тео закатил глаза, — Дафне нравится, между прочим. — Она это из жалости. — Гойл, отсоси. — Еще говоришь, что не педик. Нотт бессильно зарычал, поднимаясь на ноги. — Я вас ненавижу, — с расстановкой каждой буквы, кивнув напоследок перед тем, как завернуть в коридор Спальни Мальчиков. Все это расстраивало натянутую струну психологического убранства Забини, проходилось анестетиком по взбухшим кровотокам. Просто минуты, где можно дышать, захламлять легкие воздухом до краев без отстоя-долива. Пока по хребту опять не станет ползти будущее чувство потери и тотальной ностальгии. Сейчас он — здесь, тут. Но по мозговым всплескам — уже спустя год, в нерадивом родном доме, с накаленными проводами его отношений с матерью. Где и выдержка дает сбой, и спокойствию нет места. И Блейз снова забивается собственными словами, как этими гнилыми подземельными камнями — ёбаная свинья на убой. Нервы сдали. Очень сильно сдали назад, педаль заело, руль не крутит колесо Сансары. А, к черту. По течению. (Крови). Дверь ветреной пощечиной открылась — на пороге Драко, всколошмачен, конфорочное пекло (в)плоть до проступающих желваков под тягучий звук нытья Паркинсон о вони в Серпентарии. — Клиарио Аирос, — тычет палочкой наугад в потолок, — а теперь все нахуй съебались отсюда. — Чего? Блейз почти видит ушной пар кристального кипения в душнине этой глазной — плотно-серой, как дымовуха — впадины. — Давайте, — он метнул зрачками в сторону выхода, — нам надо поговорить. Двери спален тихо замкнулись. Малфой упал на кресло под щелчок. Лицом в свои ладони. — Ну? — Забини оперся спиной о камень, сложив руки на груди. Сплошь показ неудобства. Неровно. У них все — неровно. Не ровно. Не ровня. — Я тебя, блять, спрашиваю. Что за ёбаное шоу? — Я был у Снейпа, — оставив одну ладонь на губах, бормотание в никуда. — И? Драко перевел руку на затылок, поставив локти на колени. Взгляд — пустой монолог изнывающих принципов. — Ему, кажется, насрать. Так я сначала подумал. А потом заметил его глаза. Забини поднял бровь. — Я такой ненависти в его глазах даже в сторону Поттера не видел. У него, блять, пальцы дергались, пока он колбы переставлял, — Малфой откинулся на спинку дивана, — ему сообщили об этом только сегодня. Поставили перед фактом. — Чтобы не смог протестовать, скорее всего. Драко кивнул. — У Северуса, нахуй, Снейпа пальцы от злости трясутся, — он коряво усмехнулся. — Старик, видимо, пытается нести толерантность в массы. — Да меня не ебёт, что делает этот двинутый Дамблдор. Пусть только не трогает сраные традиции. — Расизм — традиция? — Расизм — маггловское дерьмо. На почве бессмысленного цвета кожи, Блейз. Это нихуя не одно и то же. Они готовы сносить бошки из-за цвета, но мы это делаем из-за принадлежности к чистоте. Ебаной чистоте крови, ты понимаешь? — Малфой. — Даже в их сраном мирке понятие кровосмешения — не нормально. Ровные зубы — вот, что нормально. Стерильная кровь в венах. Ненормально — это когда судейская паскуда вылезает из маггловской пизды и лезет не в тот мир. Последний, сука, год решила поучиться. Ничего. Поучится. Охуеть как поучится. Сбежит после Рождества обратно на хуй к папаше. * За гостиным окном парное молоко под облаками разливается разбитым графином, птицы пачкают крылья в белой гуще. Две верхние пуговицы на рубашке отпущены, духота давит на вестибулярный аппарат, как гильотина на шею. Забини курит в совятне — без перспективных загонов, простой туго забитый табак в папиросную бумагу. Тяга к маггловскому саморазрушению кажется ироничнее некуда. Он глубоко затягивается десятью миллиграммами смолы по самый нёбный язычок. Распускает затянутые болезненные жгуты, упрощает повышение давления на голодный желудок. Нихуя все это не магическое. И от этого даже проще. Проще спуститься в раскочегаренный сплетнями котел Большого Зала. Искрящийся бычок топит свой светоч в лактозном смоге. * У него дежавю — столы стоят гудком Хогвартс-экспресса до самых потолочных свечей. Звон ложек гремит под всасывающимся желудком. Засовывает руки в карманы и идет. По пути окидывая взглядом уложенные темные волосы в окантовке полнейшего одиночества. За столом прибавилось. Вынужденный разговор зреет язвой. — Какие люди, Гринграсс, — Блейз садится между Драко и Гойлом. — И тебе привет, Забини, — Дафна ставит укор на фамильном обращении. Он оглядывает еду на тарелках, украдкой, тупым малолетним пиздюком, заглядывает в ненужное пространство, оттуда пасет безнадежной спесью во время чумы. Там все то же самое: книга и поджатые губы. Рядом полупустая тарелка с кашей. Блейз из принципа кладет себе яичницу с помидорами, закрывая просвет к ее самодостаточности. — Вы так и не объяснили, кто это, — Гринграсс кивнула в сторону Вероники. Драко дернул верхней губой. — Скажем так, мм... подопытный зверек. — В каком смысле? — Слизеринская полукровка. — Офигеть. А... Малфой громко опустил чашку. — Не за ёбаным завтраком. Забини проводит тропинку его взгляда — точка предложения дает спусковой крюк на Снейпе за преподавательским столом. Он буравит взглядом Лодж. Пьет и смотрит. В ее виске давно уже смертоподнимающая кровяная дыра, но ее зрачки даже отсюда виднеются бегом по строчкам. Блейз ловит себя на мысли, что ему интересно узнать, чувствует ли она Снейповские психосоматические дротики. Он ловит себя на мысли, что ему интересно посмотреть на ее моральную погибель. (Если она сломается — то его самобичевание имеет место). Он ловит ее взгляд на себе. Отвести — проиграть. В глотке не растет сардонический сахарный ком. Ему по лицу проводят искренним лезвием. Она улыбается. В мозг вплавляется вчерашний затхлый смрад.