Спесь

У него затекли шейные позвонки от пустых дум, туда-сюда по лемнискате, глаза на потолок, чтобы дым не продувал до покрасневших сосудов. Голова — вакуумный баскетбольный короб; рядом с OCB валяются нераскуренные шишки-мячи, все такое же зеленое и болотное, ощущение, что до запаха хвойных мотивов — один трехочковый. Бросок на вкус — туфта, бумага не та. Коленные чашечки вспухли наизнанку, закинутые на стол ноги где-то в другой площади. К лучшему. Пусть мысль бежит вокруг этой проблемы — пусть не размножается поверх вороха остальных. Два часа ночи, Забини в очко. Время черноземом всасывает в себя учебные недели — сентябрь дошел до медных опадающих листьев, — где каждая суббота цвета желтого психованного фильтра идеально подстраивается под желание абстрагироваться. Каждый субботний вечер. Стабильно. Стабильность — людское все. Либо дойдешь до дна, либо до высот, по ситуации. Блейз все еще в аккурат посередке — как на семейной колдографии. Ему некуда деться — он зашит в дерьмо собственного самокопания, эмоционального выскабливания. Так что маггловские прихоти — вполне себе вариант, чтобы не рыть свою могилу глубже. До ядра дойдет — подорвется. Просто смотреть в стену. Не отходить от тягучего ментального сна. Ему душно — комната пасет потом травяной раскурки и шлифованной Лораном сонной артерией. Остывать не выходит, подземелья не холодят; Забини мутно за удавкой галстука. Ему хуево. Состояние — вестник назревающих малобюджетных галлюцинаций; Блейз только диву дается, почему ролик пустили по полноглазным экранам так поздно. Но все всего лишь в слабеньком слоумошене, а голова всего лишь стала грузнее на семь десятых. Да. Он — в очко. За закрытой изнутри дверью стоит Лодж, пытается не раскрыть свое положение и взимающую ее решение вести себя на чистом похуе усмешку. В полное очко, раз на визуальный ряд налепили ее. Попал. Трехочковый. Удивления — ноль. Как, в целом, и радости. Вероника сложила руки, открещиваясь от Забини, как от какого-то инфернально-рогатого масляного масла Блят,ь . А? Он что-то вслух, достаточно громко, достаточно сумбурно. Расчет был не туда, почему язык не работает? Мозг разошелся на хапужничество, гребет все подряд. Собери: Ебаные? Слова@ Долго молчал, слишком долго. Он не слышит — себя не слышит. — Да ты в дерьмо, я смотрю, — Лодж оперлась бедром на спинку кресла. Подняла брови в выигрышной позиции. Ой’ да пошлаа Нахуй Собери слова С лова — Тебя ебёт? — на еле заметном выдохе, с ровной и четко ограниченной позицией полной незаинтересованности в ее положении. Ура . — А ты выносливый. Он беззвучно усмехнулся. Язык постепенно начал оживать, слюни пошли по деснам. Сушит. — Налюбовалась, полукровка? — он поднял бровь, поглядывая краем глаза. Затушил бычок, — а теперь съебись, будь так добра. — Добра не буду. — Значит будь так любезна. Вероника снисходительно сложила голову на бок, резиново улыбаясь. Смотрит, как подопытное зверье. Мутота свилась гнездом влажного кома в глотке между кадыком и ключицами, когда Блейз вправил ясность обратно и осмотрел то, что изначально должно было придавить его. Упора на эффектность не было — Лодж просто вышла в гостиную с пачкой сигарет в руке. Но Забини просто не ебался два месяца. Руки не доходили. А тут это. Она в коротких пижамных шортах. Ну просто так. Он проглотил гортанный комок с пониманием, что она не его типаж. Слишком не та весовая категория, слишком не тот сглаженный рельеф плотного тела, слишком много граничных точек во внешности. Подчеркнуто дорого — даже без стеснения за лишние килограммы. С иррационально не требующим фитнеса лицом. Вообще не туда. Но несогласованное с его хером двухмесячное воздержание сдало позицию принципа в выборе дамы для поёбки. Ненадолго. Пока он не отвел глаза обратно на стену. Сразу пробило успокаивающим выводом, что он ее не хочет. Точнее хочет не совсем ее. Он просто хочет. Всего лишь пропущенная дрочка и возросший курс ТГК на рынке его фамильной крови. — Тебе сегодня везет, — он поднялся с дивана, вытягивая ноги. Начало рубить. Белки красные сразу по нескольким фронтам. — Решил поиграть в джентльмена? — Я и есть джентльмен, — с наигранным непониманием на лице. В попытках не опускать взгляд ниже ее носа. — Не сомневаюсь. — Не зарывайся, полукровка, — Блейз отряхнул рубашку от ссыпавшейся дробленой травы, — я джентльмен, но не в твоем случае. — Тогда почему сбегаешь? — Вероника села на диван, пододвигая пепельницу с середины стола ближе к себе. — Исключительно из личных побуждений. — В каком смысле? — Я иду спать, дура, — достал палочку из кармана, направляя на стол. Взять вещи. Будничным видом. Она резко дернулась, будто по мышцам пустили ток. С помятым на секунду взглядом, дрогнувшей сигаретой в пальцах и мимолетным страхом о вскрытии ран на днищах ее закромов. Забини на рефлексе чуть не спросил, в чем дело. Чуть не растерялся в своих дефолтных обеспокоено-заботливых выступах в отношении женщин с таким взглядом. Лучше бы, блять, не видел его. Лучше бы пропустил. Такой остолбеневший взгляд. Будто сейчас вылетит непростительное, которое ей сулит треть школы. Блейз ощутил самое зачатье удушающей тахикардии. Воздух не зачерпывается. Почему я дышу через полиэтилен? Почему ты, нахуй, дергаешься? Мне восемнадцать ,Я не убью с таким видом Зачем ты пугаешься дворовой псиной? я не могу убить с таким видом я не я не понимаю на кой тебе так смотреть на меня не смотри на ебаного меня не.смотри Колыбельной для здравия, аддеролом для загнанных мыслей, они мышами по клетке мельтешат в нарастающей возможности ввести на панический, параноидальный пик. Бэдтрип растянулся во весь сантиметр. Опешил. От всего — себя, ее. Блейз до крови зажал язык между зубами, боль трезвит, но ни к черту не пашет это жидкое железо во рту; в нем не спирт, в нем психоактивная паническая атака распускает корни. Блейз быстро отвел голову. — Локомотор. Видел. Он видел — еще одно движение. Автоматическое, размягченное, не по ритму его барабанящего за его перепонками сердца. Осадок на душе нарастает пыльными слоями. Попытки вернуть на место хотя бы равнодушие — даже не разум — жгутся его все еще горячим карим взглядом. Не ебёт. Меня не ебёт. Из рук вон. Поэтому он развернулся и пошел — вон. Лодж подожгла сигарету, наблюдая сквозь дым, как за спиной Забини плывет курительная раскладка. * — Короче, как-то так. Нотт поджал по себя руки, наклоняясь через стол. — Но главное — клитор сверху, — кивнул и сел обратно. Кребб медленно дожевал тост, гулко проглатывая. По мясистым щекам прошлись кривые пристыженные круги. Он коротким кивком отзеркалил Тео. К столу подтянулись. — Что ты сделал с Креббом? — Малфой с заинтересованной насмешкой обошел его, садясь рядом, — он выглядит иначе. Разумнее, что ли. — Он сфокусирован, — Дафна быстро поцеловала Нотта в щеку и села. — И на чем же? — Гойл взял с конца стола пачку хлопьев, издевательски оборачиваясь к разговору. — На своем первом сексе. Малфой прикрыл глаза, опустив нож с вилкой на тарелку. По ушам проехался басовый смех Гойла. — О, — Дафна замялась, — поздравляю, Винс! — Не с чем пока, — он криво улыбнулся. — Колись, Казанова хуев, — Грег смачно ударил его по спине, — кто эта слепая девчуля? — Иди ты, — Кребб огрызнулся. — Я уверена, что она совершенно нормальная девушка, — Гринграсс посмотрела на Гойла материнским укором, — а ты — мудак. — Но хотя бы не девственник, — парень хохотнул, заливая в миску молоко. — Забей на него, Винс, — Нотт откусил кусок бекона, — все у тебя хорошо пройдет. — Спасибо, — Кребб устало подпер подбородок рукой. — Но все-таки кто она? — Дафна подняла голову, намазывая масло на тост. — Э-э, — Винсет забегал глазами. — Привет, Винс! Мимо стола прошла Падма Патил, нарочито заманчиво глядя на него. — Охуеть. — Поддерживаю, — Нотт проводил девушку глазами, — охуеть. — Хочешь сказать, что она отшила меня, — Гойл указал пальцем себе в солнечное сплетение, — но выбрала тебя? — Я ничего не хочу сказать. — И не надо, — Дафна оглядела Грега и Тео, — они тебе просто завидуют. — Пф. Зависть? Хер Нотта в голову ударил, Гринграсс? — Гойл сдавал позиции искусственным словесным огрызком. — А тебе, видно, отказ, — щурясь в гаденькой усмешке. — Пошла ты. — Фильтруй базар, а, — Нотт напрягся. Гойл раздражено закатил глаза в полном отступлении. Напряжение висело тучей наступающей склоки до прихода Блейза. — Разборки с утра пораньше? — он сел рядом с Драко за стол, — вы меня разочаровываете. Малфой на него не смотрел. Было стыдно — до сих пор. Они оба все понимали: и немой перфоманс благодарности и эти невозможности спокойно посмотреть в глаза без упакованного в чувство долга стыда. Все понимали, но ничего не делали. Блейз не хотел заводить шарманку этой насущности в надежде, что само рассосется. Раз Драко не поднимает тему — значит не надо. А Драко просто не может ее поднять, как и целостность своего взгляда. Уроборос. Змеиный хвост на завтрак, обед и ужин. Насыщайтесь, блять. (Собственным факультетом.) Забини засыпал с абсорбировавшимся запахом травы в мозговую кору, под чье-то сопение, доводившее до откровенно нервозного состояния — китайской пыткой не на темя, на уши. Звон чужого дыхания гремел столовыми приборами в его носоглотном коридоре. Пять часов в быстрой фазе — белки под веками роликовыми колесиками, шестеренками в железном организме. Бытовой, нежелательный транс, побочные эффекты бьют по нервной системе пневматикой. Чтобы больно, но чтобы не смертельно. Бытовая, нежелательная пытка. Блейз помнил сон. И этот ломоть памяти в голове ноет, как пробитое резиновыми пулями колено. Так же глючно и цветасто. Так же, как тот вчерашний взгляд. Пробитые адреналином зрачки, большие, будто под лупой, темное кольцо радужки пестрит идиотским волнением. Весь канун сполз в сон, весь страх, вся параноидальная чечетка на теоретических костях ёбаной Вероники Лодж. Он ее убил. А она убила этим взглядом. Пять часов к ряду, на закрученном, зацикленном повторе. Он — убил. Просто впрыснул в нее Аваду Кедавру. Забини знал, что вся злоба дня перерастает в сны. Это добивало. Потому что он был уверен, что не сможет убить жизнь. Поиграть в Смерть. Слишком много лавр. Слишком много принципов. Слишком мало сил. Слишком мало спал. Слизистую глаз запылили песком, мысли в раздрай. — Ты в порядке? — Малфой наклонился на личный диалог. — Угу, — на глубоком выдохе через нос, — просто не выспался. Осадок на дне желудка ощущался серной кислотой. Блейзу было не так, как нужно. Не по-себе. Так, будто это было нихуя не сном. Он не понимал свое жужжание в голове, сухое щипание глазных яблок; себя. Не понимал, что расходится под гладью растворителя — и лучше бы точкой стало беспокойство за себя, а не за нее. Где точка? Или там запятая? Все к чертям размыто лесной грязью — Забини в ней по уши. В грязи кровосмешения. Снова на блядской середине. За себя, за нее. Забрала пятьдесят процентов его личного беспокойства. Пока Блейз просто не найдет ее ебаную голову в этой толпе. «Исключительно личные побуждения». Вот так — как вчера. Не принимай на свой счет... — Я к Флитвику, — кинул Малфой, уходя. ...я на хую вертел твою жизнь-нежизнь. Врезаясь в Лодж. У Забини сердце прошло насквозь в желудочную кислоту, обволакиваясь в пелену анестетика. Результат теста — отрицательный. Одна полоска. Не убийца. — Может, ты дашь мне пройти? — надменные герцы ее голоса отбились от каменных стен. — А то что? — Драко скривился, — пожалуешься папочке? — выплевывая. — Если я пожалуюсь, то твоему папочке не поздоровится. — Еще слово, полукровка, — Малфой подошел к ней на расстояние вытянутой палочки, — еще одно блядское слово из твоего блядского рта, и ты пожалеешь, что насосала на место на этом факультете. — Уйди с дороги. — У кого ты насосала, Лодж? — он развернулся к столам, оглядывая пустые столы преподавателей, — у своего отца? Пошла по пути наименьшего сопротивления? Вероника сложила руки на груди, вскидывая взгляд. Другой. Живучий, вызывающий. Блейз напрягся. И не труп. Стоит — живее некуда, полна на статусные выебоны, только чтобы не опускаться в рейтинге самых слабых Хогвартских неофитов. Тех, кого можно спустить на корм собственной слитой ненависти. — Никто не хотел ебать грязную полукровную подстилку министерского гончего пса? Папочка помог продвинуться? Большая часть стола Слизерина смотрела на импровизированную дележку воздуха в дверном проеме. И все — против ее вынужденной показухи, против искусства маггловских рук, мозгов, языков. Лодж сильна только в этом — в этом одеянии и помрет на школьном эшафоте. — Еще слово — и я не посмотрю, что в этой школе запрещены наносящие вред заклинания. Драко резко вытянулся в высоком, презрительном смехе. Захлопал в ладоши. Хлеба, блять, и зрелищ. Нотт заулюлюкал. — Угрозы, да? Как не по-министерски, — такой оскал, что Вероника инстинктивно отвела голову, — папуля не учил? — громко, на публику со сцены. Почти крутясь в упоении. И — прилипая к месту одним разом. Одним ударом: по гладкой щеке будущего аристократии, трескуче, как поленья в камине. Сухо, резко, быстро. Классическое изнасилование. (Малфоевской самооценки.) — Тупая шлюха, — рык, завывающий гневный ветер, — не смей меня трогать. — Уже. — Пустые угрозы маггловоспитанной блядины. Где твоя палочка? Где твои ёбаные заклинания, а? — почти Парселтангом, шипением, языком на нёбе. — Так эффективнее. У Блейза прорезалась усмешка — не к Малфою, к Лодж. Потому что Малфой стоит с пустым ртом, не выдающей ничего глотке, только утробный черт на рогах. Даже не сделаешь ничего. Ни ударить, ни ткнуть древком палочки. А слова не идут, не едут, запаяны по ноги в гвоздях. Усмешка в едва ли истерическом смешке — Дафна боязливо покосилась — упала, когда к столу подлетела сова с письмом в когтях. Их сова. Семейная. Блейз взял письмо, уверенный, что мать не посмеет отправить ему кричалку. Чтобы не дай Салазар что. И правда, не дай Салазар что. Оно самое — чернилами на пергаменте под восковой печатью. Самое «что». Нельзя обнищать, нельзя терять свое ебаное лицо; он идет быстрее обычного, не позволяя себе перейти на бег от проблем. Проходит мимо Лодж и Малфоя, сжимая письмо до хруста последних крошек спокойствия. Слишком много — слишком много для одного утра. Слышал, что Драко пошел за ним, слышал его легкую походку. — Блять, — почти поймал за предплечье, — Блейз. — Не сейчас. Просто не сейчас. В закрывающихся дверях он натыкается на подножку — она на него смотрит. Так же, как и он вчера. На ее взгляд.