Нежность

- Ты реально считаешь их красивыми? – как-то странно он на меня смотрит. - А что, ты был обо мне лучшего мнения, а теперь разочаровался, - зачем эти игривые нотки в голосе, я же его не соблазнить пытаюсь, а отделаться от него. - Да просто странно это… ну это всё равно, как если бы мне нравились гомосеки, - несколько секунд он думает, а после морщится и добавляет. – Фу-у-у. - И что тут такого, люди любят друг друга, все имеют право на счастье. Этот мир создан для любви, - убеждаю саму себя, что я розовая. Отлично Юлечка, ты покатилась по наклонной. - Есть же вещи недопустимые. Убийство детей, например, недопустимая вещь. - Ну-у-у, ты сравнил, спать с тем, кого любишь, независимо от пола, это не то же самое что детей убивать. - Но это одинаково мерзко. Мы останавливаемся на освещённой лунным светом террасе в глухом конце набережной, сюда обычно никто не доходит, все поворачивают назад раньше. И потому мы здесь одни, а кругом никого. Над нами огромная луна и дорожка через всё море, а море сейчас спокойное. - Идём купаться, - предлагает мне Кирилл. - Да ну, я же купальник не взяла. - Покупаемся без, - он щипает меня за животик. Лапает, если по простому. - Нет, - твёрдо отвечаю я. «Браво! Ещё немного и ты научишься говорить «нет»», ликует мой внутренний голос. - Тогда покупаюсь я, а ты на берегу постой, вещи мои подержи, – он спускается к морю. – Если стесняешься, можешь отвернуться. «Я тебя ненавижу». - Послушай, наверное, не надо… - я что-то мямлю пока он подходит к воде и стягивает с себя штаны. - Что ты там шепчешь, я ничего не слышу, - кричит Кирилл, и его трусы падают на гальку. Я сгораю от стыда и от нелепости ситуации. Прикрываю глаза ладошкой, а сама, наверное, красная-красная. А этот дурак, видать трактует это по-своему. Думает, застыдил меня своим «сексуальным» телом. - Юль, залазь сюда водичка тёплая. «Он что реально решил, что я буду сейчас раздеваться? Об этом и речи быть не может». - Нет, нет, - постоянно твержу я и пытаюсь не смотреть, как он плескается в воде абсолютно голый. Никогда не думала, что вид голого мужика может меня так взбесить. Я даже когда порнуху посматривала, не испытывала такого отвращения. Но в жизни всё оказалось чуть-чуть иначе. - Ну как хочешь, - он делает небольшой заплыв, а после выходит на берег «походкой Аполлона». Проводит рукой по волосам, напрягает свой пресс. Мне огромных усилий стоит вообще на него не смотреть, нужно как можно плотнее ладошкой глаза прикрыть, чтобы случайно ничего не увидеть, а то я потом спать не смогу. Мне будут кошмары сниться, меня будет трясти от брезгливости. Да меня уже трясёт. - Ты вся дрожишь, - обнимает меня Кирилл, едва накинув трусы и штаны, и даже не застегнув рубашку. - Ты весь мокрый, - пытаюсь я придумать повод вырваться из его объятий, а он берёт меня рукой за затылок, прижимает к себе и целует в губы. Первый поцелуй я ещё терплю, потому что он своим языком никуда не залазит. Но он нажимает пальцами мне на ямочки на щеках и его мерзкий и слизкой язык проникает в мой нежный женский ротик. И тут мне становится по-настоящему плохо. Я держусь из последних сил, но меня рвёт прямо на мокрую гальку. Меня выворачивает на его глазах. - Бэ-э-э, - наклоняюсь я, сплёвывая остатки слизи, и чуть не плачу. - Ты что творишь, тупая сука! – чувствую, как в нем вскипает ярость, но ничего не могу с собой поделать, мне дико хочется блевать. - Бэ-э-э, - не сдерживаю я очередной рвотный порыв. Я не успеваю прийти в себя после рвоты, как Кирилл мне лепит обидную пощёчину. - Охерела совсем что ли! – хрипит он. Кирилл похож сейчас на разъярённого дикого буйвола. От удара я не могу удержаться на ногах, падаю на гальку и больно бьюсь копчиком. Хватаюсь за свою щеку. Место, куда он ударил, аж горит, а на глазах слёзы. Испугано я пячусь назад. Похоже, что, только увидав мои испуганные глазки, он понимает что наделал. Но уже поздно. - Юль, ну ты сама понимаешь… - вяло начинает он оправдываться, но я уже боюсь его. - Не подходи, - пячусь я. Смотрю на свою руку, а у меня из носа кровь течёт, и я начинаю плакать. Слёзы сами текут, я всегда плачу, когда вижу кровь, рефлекс такой с детства. (Кроме месячных, хотя они бывают такими болезненными). - Ну Юль, прости, ну пойми ты… - опять эти вялые попытки оправдаться. - Не хочу ничего понимать, не приближайся ко мне, - пытаюсь встать и как можно быстрее скрыться, но опять спотыкаюсь и падаю и тогда опять оказываюсь в его объятиях. - Прости, прости, прости, понимаешь вспылил немного. Поссорились, теперь помиримся, - он сжимает меня всё сильнее, а мне кричать хочется и плакать из-за того что я не могу вырваться из его цепких лап. «Спасите меня от этого урода!» - Отпусти меня, отпусти! - едва слышно кричу я и пытаюсь бить его ладошкой, но у меня ничего не получается, я слишком слабая. В какой-то момент теряет хватку, мне удаётся вырваться, и я бегу. Я спотыкаюсь о мокрую гальку, а глаза заливают слёзы, я нечего не вижу. - Юля! Юлька! Юлечка! – слышу его голос и бегу просто по азимуту прочь. На уровне рефлексов нахожу тропинку, по которой меня водила Иришка и ныряю в неё, прорываюсь через кустарники, колю пальцы об длинные иголки, но прорываюсь дальше. Теряю где-то туфельку, но не обращаю на это никого внимания, просто убегаю прочь. - Юль, ну где ж ты!? – слышу его крик и с облегчением понимаю, что оторвалась. Затаиваюсь между деревьями, и закрываю лицо руками. Даже не дышу, просто жду, когда он уйдёт. - Юль, прости ну что мне ещё сказать! – Наконец он теряет терпение и выдаёт: – Да пошла ты нахер, дура неадекватная. «Пусть будет дура, пусть будет неадекватная, только не твоя, только не с тобой». Аж через десять минут я решаюсь выползти и своего укрытия, чтобы снова залиться слезами. Ищу свою туфельку и не нахожу. Иду и хромаю, ножку наколола. Сажусь, пытаюсь достать из неё занозу, но при свете луны ничего толком не вижу. В общем, сижу и всхлипываю, так что глаза уже ничего не видят, да ещё и сопли пузырями. Господи, какая же я жалкая. Как же мне себя жаль, и за что мне так досталось. Да не так и больно он меня ударил, просто шлёпнул, но мне так обидно стало. И я, как дура, куда-то убежала, платье, наверное, порвала, туфельку потеряла. Ножку наколола. Дура и есть дура. Я по жизни такая никчёмная. «Господи, какое же я убожество. Прав был папка, когда бросал нас. Никому не надо иметь со мной ничего общего. И зачем я вообще живу на этом Свете? Лучше бы и не родилась, глядишь и мамочка тогда бы радостней была, нашла бы себе кого другого, а не моего папу, вышла бы за него замуж. И были бы у них прекрасные детки. А не эта тупая Юлечка, а не я. И жили бы они долго и счастливо». Но мамка этого не понимает, она во мне души не чает. Как же она будет страдать, если со мной что случится. Нашла, честно говоря, чем заняться – себя жалеть. Жалкая, убогая, тупая, бесполезная, никчёмная. - Юль, - слышу самый красивый голосок на Свете, ах если бы и у меня был такой, звонкий, ласкающий слух. - Ага, - всхлипываю я и по сторонам гляжу, но всё равно никого не вижу. - Ты чего туфлю бросила? – из темноты прямо появляется Иринка с моей туфелькой в руках и внимательно присматривается ко мне. – Ты что плачешь? – Она нежно убирает слезинку с моей щеки. - Нет, нет, это соринка в глаз попала, - одёргиваюсь я. Не хочу, чтобы она видела как я плачу, не хочу, чтобы она знала какая я жалкая, не хочу, чтобы она меня жалела. Или хочу всё-таки? - Юль, ты можешь сказать мне, что случилось, - она прикасается к моему лицу, а мне так приятно её прикосновения. Она как лучик света в моей беспросветной жизни, никому не нужной, всеми брошенной. - Я занозу загнала, - показываю ей ножку. - Дай гляну, - нежно берёт она мою ножку и смотрит. – Да не бойся ты так, я не кусаюсь. - Я и не боюсь, - всхлипываю я. Ирка внимательно осматривает ножку, и при этом мнёт мою стопу своими пальцами, так что я прям прибалдела. Мне не хочется, чтобы она останавливалась, а продолжала разминать мои пальчики, мять мою пяточку. Так приятно, что у меня даже глазки сами собой закрываются. - А вот, вижу, – говорит она, нежно прикасается к месту предполагаемой занозы. - Ай, - говорю я от испуга, хотя пока боли не чувствую. - Больно, - одёргивает она руку. - Нет, просто боюсь, что больно будет, - честно признаюсь я. - Юль ты такя сцыкуха, - улыбается Иришка. – А мне так нравятся сцыкухи. – И она прикасается губами к месту, куда я загнала занозу, и я чувствую, как её язычок щекочет мою ножку. Это так необычно, но я не могу сопротивляться и не знаю, что должна чувствовать в этот момент. - У тебя щипчиков нету? – спрашивает она. - Чего? – переспрашиваю я, хотя и так всё отлично слышала. - Ладно, придётся зубами, - и она пытается высосать занозу из моей ножки, а после зацепить её зубами и вытянуть. С первого раза у неё, конечно, не получается. Но она пробует и пробует. А я сижу и наблюдаю за этим как заколдованная. - Спасибо, - шепчу я. - За что? Я ведь ничего пока не сделала, - массирует она мою ножку. Я ей всецело доверяю. - За всё, что ты для меня делаешь, - и она вновь прикасается губами к моей стопе и массирует кончиком языка занозу в моей ножке. Иришка не такая как все, она особенная. Не знаю, смогла бы я ответить ей тем же? - По-моему зацепила, - радостно говорит она. - Да? Я ничего не чувствую. - Мне удалось поддеть её, сейчас, - и она ещё раз нежно прикасается губами к моей стопе, а её остренькие зубки щёлкают и вытягивают из моей ножки огроменную занозу. - Смотри, какая огромная, - показывает она мне её. - Как ёлочная иголка, - беру в руки и рассматриваю. - Всё, - шлёпает она меня по щиколотке и вновь целует мою ножку, а после бережно двумя руками надевает на неё туфельку. Она ведёт себя со мной как мамочка со своей доченькой. – Не ходи здесь без обуви. Поняла? - Поняла, мамочка, - в шутку её так называю. - Ну что идём? - протягивает она мне руку и помогает встать, а после заботливо отряхивает листву с моей задницы. Я ведь сидела на земле. Мы возвращаемся на ярко освещённую набережную. Я быстренько смотрюсь на себя в зеркальце, убираю слёзки. А Ирка всё время что-то на мне поправляет, то листик уберёт, то платьице поправит. Хорошо, что я его всё-таки его не порвала, а то где я его тут зашивать буду. Разве только своими руками, но тогда платье уже не будет выглядеть как новенькое.