1.
26 октября 2019 г., 13:06
Пало прениже волн бремя дневное. Тихо взошли на холм вечные — двое. Тесно — плечо с плечом — встали в молчанье. Два — под одним плащом — ходят дыханья. Завтрашних спящих войн — вождь — и вчерашних, Молча стоят двойной чёрною башней. Через всё небо — дым воинств Господних. Борется плащ, двойным вздохом приподнят. Смолкло в своем хлеву стадо людское. На золотом холму двое — в покое.
***
— Лютик! Бард поднимает голову и, прикрыв глаза руками от слишком яркого солнца, улыбается: — Геральт. Ведьмак тянет поводья, задержав лошадь подле друга. — Приятная встреча. С той лишь разницей, что обычно я первым высматриваю тебя в городе, который нам посчастливится посетить вдвоём, не зная о планах друг друга. — Твоё красноречие ничуть не угасло. А вот внешний вид… Что такое, Лютик? Потрёпан, помят. Да и на лицо будто сер. Ведь это Оксенфурт. Твой Оксенфурт, твоя Академия. Неужто здесь так много милых дам, чьи сердца ты разбил, что тебе опасно куда-либо приткнуться? Лютик улыбается, но ведьмак чувствует, что улыбка эта — вымученная. Так кривят лицо либо от нежеланной встречи, либо от зубной боли. Нахмурившись, Геральт спрыгивает с седла и, не выпуская поводьев, подходит ближе к скамье, на которой сидит Лютик. Да, что издали, что вблизи — ведьмачьи глаза не обманывают его: друг выглядит очень плохо. Фиолетовая шапочка поблёкла, перо уныло повисло, а золотые кудри посерели, утратив блеск. Даже глаза — всегда весёлые и живые — потеряли свою радость. — Лютик, — с тревогой произнёс Геральт. — С тобой всё хорошо? И снова эта вымученная улыбка, которую Геральт начинает ненавидеть. Но ни следов побоев, никаких других видимых отметин не было. Так в чём дело? — Что стряслось? Всяко не обычный долг или ревнивый муж. Говори. Лютик поднимает голову и долго смотрит на ведьмака, а потом произносит: — Даже не обнимешь старого друга? Как-никак почти год не виделись… В голосе Лютика упрёк, а в глазах грусть. Геральт не отвечает. Привязав Плотву к ножке скамьи, он делает шаг к Лютику, который, кряхтя, поднимается и тоже шагает навстречу. Дрожь медальона Геральт чувствует за секунду до того, как обнимает тонкие плечи барда. А когда и Лютик прижимается к его груди, слабо похлопав по лопаткам, ведьмачья подвеска продолжает вибрировать. Это чувствует и Лютик, отпускающий его через пару быстрых секунд. — Что ему не нравится? — спрашивает он, напрасно бравадясь. Но ведьмак оставляет вопрос без ответа, внимательно вглядываясь в глаза друга. То, что перед ним Лютик — сомнений нет. Но почему в нём магия? Ведьмак ещё раз обходит вокруг него, пытаясь удостовериться в своем предположении. — Прокляли? — спрашивает он, после недолгого анализа. Лютик исподлобья смотрит на него, но в его взгляде больше боязни, чем недовольства. — Да, — наконец признаётся он с досадой. — Знаешь кто? — Догадываюсь, — тяжело вздыхает Лютик. — Почему, думаю, тоже догадываешься. — Ага, — печально подтверждает бард. — Да что это такое, а?! — внезапно взрывается Геральт. — Мне из тебя клещами вытаскивать? Тебя смертельно прокляли, а ты тут мнёшься как девица на выданье. Сам будешь рассказывать или оставить тебя самому выпутываться? Или мне позвать сюда Эйльхарт? Глаза Лютика тускнеют, и Геральт чувствует себя последней сволочью. — Прости, — неловко бросает он и отворачивается к привязанной у седла сумке. — Прости, — вновь повторяет он. — Хочешь выпить? Лютик кивает и медленно подходит за флягой, то и дело шаркая ногами. Его некогда игривая шапочка сейчас сползла на бок и теперь выглядит глупо. Геральт, не в силах выносить такое состояние друга, вновь торопит его: — Рассказывай. — Да как обычно всё начиналось. Общался с одной приятной девушкой. Не один вечер на неё затратил, а она целомудренна как семидесятилетняя жрица. Ну я и не выдержал: пошёл в Розовый бутон. Кто же меня за это упрекнёт? — Видимо, нашлась такая. — Ага, — Лютик отрывается от фляги и возвращает её Геральту. — Видать увидела меня, да разрыдалась так, что пол-улицы затопило. А её мать-то и высказала обо мне всё, что думает. — Пожелала скорейшей смерти, — утвердительно добавляет Геральт. — Пожелала, — мрачно подтверждает Лютик. — Только кто же знал, что она… Что у неё есть на такое… Ведьмак пожимает плечами: — Магия-то штука сложная. Да и ты ж мать не видел, как мог знать. Некоторым дар через поколение передаётся. Да ещё и дочь невинна. Какая подпитка для заклятья! Какое сейчас-то дело… Что именно она сказала? Конкретно давай. — Не запомнил, — понуро качает головой Лютик. — Да что там — не слушал даже. Ведьмак поджимает губы: — Да уж, удивляешь ты меня. Столько со мной таскаешься, а как был недалёким в магии, таким и остался. Лютик обиженно сопит, но всё же отвечает: — Зато я знаю, где они живут. — И где же? — Тут. — Лютик указывает на впереди стоящий дом, возле которого он сидел. Геральт закатывает глаза: — Видно, моим Оксенфуртским заданием будешь ты. Глупо, так ещё и бесплатно. Лютик не реагирует на шутку. Геральт направляется к дому, мрачно подумав, что такой бард ему совсем не нравится.***
Постучавшись, он слышит шаги за дверью. Лёгкие — девичьи. «Сейчас увидим, какова же эта целомудренница в действительности», — думает Геральт, поправив зудящую подвеску. Дверь открывается, и на пороге он видит то ли девушку, то ли женщину. Обернувшись на Лютика и получив от него испуганный взгляд, Геральт здоровается с матерью девушки. — Зачем пожаловал, ведьмак? Справедливость восстанавливать? «Не глупа, — думает Геральт. — Сразу догадалась о цели прихода». Она так и стоит в проходе, преграждая путь в дом. Геральт прикидывает, чем можно её пронять. — Почему бы и нет, милсдарыня. Справедливость ведь вещь неоднозначная. Кто-то и десятком монет может за неё расплатиться, кто-то же голову сложить должен. Вот коли бы девица ваша пострадала, аль чести лишилась, так и стоило бы крайние меры применять. А так… Женщина, сузив глаза, смотрит на него, и Геральт не понимает — идёт ли он по верному пути или же загоняет и себя и Лютика в беду? — Гладко стелешь, ведьмак. Да спать жёстко, — цедит она сквозь зубы. — Не понятен мне твой разговор. Чего хочешь? Расколдовать или меня в Новиград отвести за незаконное чарование? — Я, милсдарыня, человек простой. У меня есть друг и ему очень плохо. Скажи же — действительно ли он тебя так прогневал, что ему помирать должно? Женщина делает шаг вперёд, и медальон на груди ведьмака трясётся: — Во-первых, ведьмак, ты не человек. И друзей у тебя быть не может. Так что не думай, что сможешь понять, что в человечьих душах творится. Нет у тебя детей и бывать не может. А у меня есть. Лиггиса — лазоревка моя, ненаглядная. Единственная отрада жизни одинокой. Каково мне видеть слезы её горькие? Не понять тебе, ведьмачье отродье, не понять. Горьки слёзы её, да напрасны. Убивается она по бесовскому плутню, что ночью по бабам шатается, а наутро их имена забывает. Не для такого душа её росла, чтобы всяк мог обидеть. Моя забота — защищать её, вот и защищаю как могу. Была бы власть — всех бы перебила, кто посмеет слезинку вызвать. Женщина говорит запально, прерывисто. Её лицо раскраснелось, глаза горят. Геральт мысленно повторяет знак Аард, готовый применить в любой момент. Но порыв проходит, и женщина успокаивается. Она пристально смотрит в его лицо, будто силится прочитать что-то. — Да, такова я. Ибо мать. Только Лиггиса моя — другая. Сердечко у неё нежное, отходчивое. Как услышала она, чего я нажелала другу твоему, так кинулась мне под ноги, руки заламывала, умолкнуть просила. Да так стон её был искренен, что услышали Сферы о нём, да поломали моё проклятье. — Что она сказала? — перебивает её ведьмак. — Не скажу, — скалится недочаровница. — Не знаешь — так и не знай. Твоя ноша — не моя. — Где твоя дочь? — Нет её здесь, — вновь прищуривается она. — Уехала. Ведьмак задумывается. Женщина не лжёт, девушки действительно нет в доме. Что же… придётся искать другой способ. — Бывай, хозяйка, — прощается ведьмак и отворачивается, ничего больше не говоря. Он уверен, что она будет ещё что-то кричать вслед, поэтому удивляется, когда дверь за его спиной закрывается с громким хлопком.***
— Ну как? — Лютик выглядит заинтересованным, будто и не слышал весь разговор, сидя на скамье перед домом. Геральт молчит, подходит к Плотве, гладит её по шее и лишь потом оборачивается к барду: — Две новости. Хорошая и плохая. Тебе с какой? Лютик открывает было рот, но Геральт успевает его опередить: — Хорошая — надежда есть. Есть шанс снять твоё проклятье. Твоя Лиггиса оказалась более отходчивой, чем её мать-недоколдунья. Она добавила «условия». Помнишь, как в истории с той баронессой, чья мать разозлилась на неё за то, что та не умела прясть и укололась об веретено, заляпав платье кровью? Тогда её сестре пришлось немало потрудиться, чтобы «добавить условия» в проклятье. Иначе бы девчушка тоже умерла. Лютик кивает: — Помню-помню. Только люди разнесли эту историю иначе, чем пел я. Что поделать — люди. А плохая новость? — Об этих условиях знает лишь Лиггиса, а её нет в городе. Слушай, Лютик. По твоим словам, ты провёл с ней не один вечер. Гуляя под звёздами, она ни разу не обмолвилась, куда бы хотела поехать, на что посмотреть, где побывать? Лютик с сомнением качает головой: — Нет, не говорила. — Жаль, — подытоживает ведьмак и оглядывается, принимая решение. Потом, хлопнув Плотву по крупу, отвязывает её и подводит к Лютику: — Поедем. — Куда? — Куда-нибудь. В дороге лучше думается. Давай, залезай.***
— Геральт. — Мм? — Может… можем мы сделать перерыв? А то мне… — Лютик сбивается на тихий хрип. — Пожалуйста. Ведьмак тут же останавливает лошадь и осматривается. Убедившись, что лес спокоен и никаких неприятелей не ожидается, он спешивается и помогает слезть Лютику, осторожно придерживая его за пояс. Проклятье истощило барда: он ослаб, обессилел, лицо осунулось и на нём выделялись большие синие глаза. Геральт мог бы понести его на руках. Лютик и до этого был жилистым и худым, а проклятье делало своё черное дело. — Давай-ка посиди здесь, — Геральт помог другу дойти до большого дуба. — Сейчас дам воды. Фляга пуста, и Геральт матерится сквозь зубы: — Обожди чутка. Я мигом. Ведьмачье чутьё помогает услышать ручей в нескольких саженях, и Геральт спешит туда. Возвращается он действительно быстро, неся в руках драгоценную флягу, полную до краев ледяной водой. — Давай помогу. Лютик беспомощен больше, чем обычно. В нём уже нет того огня и доброжелательной улыбки. Геральт обеспокоен. Он даже думает написать Трисс, но надежда, что волшебница доберется до него быстро — очень мала. Геральт скрипит зубами: возможность спасти Лютика так близка и всё же недостижима. — Геральт… — Что? — Это так похоже… на наши старые путешествия, да? Всё как раньше, как в старые добрые… Мы с тобой в дороге одни-одинёшеньки. — Да, — Геральт прислоняется спиной к дереву и запрокидывает голову, всматриваясь в голубое небо. — Хорошее было время. Повисает молчание. Геральт изредка посматривает на Лютика. Сейчас его лицо выглядит не таким больным. И это внушает надежду. — Геральт… — в голосе друга появляется незнакомая доселе серьёзность. — Прости меня. — Что? О чём ты? — Прости… и пойми. Если сможешь. Нам нет нужды искать Лигги. Она произнесла свои условия при мне. Я… хорошо их запомнил. — Что?! — Геральт порывисто вскакивает на ноги и нависает над Лютиком. — Ты знаешь? Тогда что за комедию ты разыгрывал? Почему не сказал сразу? Погоди, это не важно! Что она сказала? Что тебя спасёт? Лютик откашливается и делает жест, будто бы ищет лютню, но она осталась у Плотвы привязной к седлу. Геральт нервно дышит, торопя друга. — «Пожалей его, матушка. Горе, что не я стала тем, с кем он ложе разделил. Вдвойне горше, что выбрал он из доступных и продажных. Так пусть же найдёт того, с кем был вчера, того, кто занял тело, мысли, душу и сердце его и проведёт вновь ночь совместную неоплаченную, без злата и без монет звонких. Коли скажут ему наутро слова заветные, что говорил он мне в ночи светлые, так пойму я, что не судьбинушка он моя. Отпущу его и не вспомню боле. Пусть живет как жил», — на одном дыхании произносит Лютик и вновь тянется к фляге. — Чёрт возьми, Лютик, почему ты молчал?! Мы сейчас же возвращаемся в Оксенфурт. Находим эту девушку, уговариваем её произнести нужные слова и провести с тобой ещё одну ночь. Думаю, что сможем обойтись без монет: надеюсь, что дорогие подарки за деньги проклятьем не примутся. И ты, вроде как, не так плох, чтобы не смочь поваляться с девицей. Седлаемся. Но Лютик остаётся сидеть, никак не воодушевлённый его планом. — Понимаешь… Тут есть ещё одна загвоздка. Эта ночь не поможет, заплати ты за неё хоть сотню золотых, хоть тысячу. — Потому что нужны ещё слова? Продиктуем — повторит. Магия, Лютик, штука хоть и сложная, но технически понятная. Выполним все пункты и заживём, не вспомнив боле. Лютик качает головой и снимает с головы шляпу: — Пустое дело, Геральт. Не едем. — Почему? Что за дама была с тобой, что не согласится повторить? Или ты так её разочаровал? Или же она немая? Или это мать самой Лигги? — Хуже, Геральт, — Лютик находит в себе силы улыбнуться. — Хуже. — Йеннифер? — усмехается Геральт, пытаясь разрядить обстановку. — Нет. Мужчина. Геральт замирает как громом поражённый. Лютик видит, как он морщит лоб, как сжимает кулаки, и вполне готов получить удар за мужеложство. Готов услышать слова — оскорбительные и ядовитые. Готов — но не хочет. — Понимаешь, Геральт? Мужчины… Не станут говорить ничего такого. Даже в Розовом бутоне сложно найти того, который бы… Да и спрос на них большой. — Поэтому ты молчал? — глухо спрашивает Геральт, отпинывая мысом ботинка шишку. — Скажи мне, как бы ты смотрел на меня после того, как узнал, что это был мужчина? Как бы ты разговаривал со мной? Скажи мне честно — так ли, как раньше, а, Геральт? Ты нейтрален. У тебя нет предубеждений против нелюдей, монстров и других мистических тварей, а к людям?.. — Не увиливай, — прерывает Геральт, злясь на многословность Лютика. Или же на то, что тот был прав. — Есть проблема, и её нужно решить. Лютик качает головой: — Ничего ты не знаешь. — Так расскажи мне всё. Лютик поднимает голову и смотрит на него с немым отчаянием в глазах. — Что ещё может быть хуже? — настаивает ведьмак. — Я должен знать, чтобы помочь. Я всегда тебе помогал — и этот раз не исключение. Говори. Лютик улыбается — чуть нежно, но искренне — и так, как раньше. — Как выглядел твой… партнёр? — повторяет Геральт свой вопрос. — Или ты был настолько пьян, что не запомнил его внешности? — Ищешь мне оправдание, Геральт? Надеешься, что я провёл ночь с мужчиной по незнанию, по ошибке? Что в глубине души я не понимал этого, не хотел, не желал? — Лютик говорит быстро, резко, но не сбивается. — Нет. Я прекрасно всё понимал. И знал, чего ищу в «Розовом бутоне». Геральт садится на траву и молчит. Интуиция — или же многолетний опыт совместных походов с Лютиком подсказывают, что сейчас он всё расскажет. — Ты хочешь знать, как он выглядел? — внезапно голос Лютика становится тихим, а злость уходит. — Хочешь? Так слушай. Он светлокож, высок, силён. У него светлые волосы — длинные и прямые. Но этого мне было мало, и я попросил его надеть ремешок на лоб. А глаза — коричневые с зелёными крапинками по краям. Увы — желтоглазого я не нашёл. Теперь ты понимаешь, почему — найди мы его — я бы всё равно не спасся. Лигги сказала чётко и ясно: «того, с кем ты был вчера; того, кто занял твоё тело, мысли, душу и сердце». И пусть телом я был с ним, мои мысли и моё сердце тянулись к другому. Да — магия штука не сложная, но зрит она в корень. И «заменяющий» не подойдёт. Лютик замолкает, а потом встаёт с земли и уходит, не оглядываясь. Его шапочка остаётся лежать на земле, понурая и унылая. Помятое перо выглядит потеряно и одиноко. Точно так же, как чувствует себя бард. Геральт смотрит ему вслед долгим, тяжёлым взглядом, ни разу не окликнув. Тонкая, чересчур выпрямленная спина скрывается среди деревьев, и лишь тогда он позволяет себе шумный выдох. «Вот, значит, как», — говорит ведьмак самому себе и тоже поднимается с места. Он ещё не решил, что делать, но по привычке сначала действовать, а потом думать, собирается последовать за другом. Обернувшись на Плотву и убедившись, что она привязана крепко, он идёт вслед за Лютиком.
