Чего не сделаешь ради друга

      Бард даже не старается скрыть следы, понимая, насколько это глупо и бесполезно. Ведьмачье чутьё помогло бы отыскать его в любой точке мира — не то, что в этом крохотном лесу.       Геральт находит его в самой чаще — там, куда солнечным лучам преграждают дорогу густые лапы елей. В этом полумраке и не поверишь, что ещё заполдень. Здесь пахнет хвоёй, да так сильно, что кружится голова.       Лютик сидит подобравшись, спрятав голову в подтянутых к груди коленях, на небольшом пятачке, по странной случайности не заросшем травой и покрытым одеялом осыпавшихся иголок. Геральт медлит и не подходит, замерев в паре метров от него. Разум включается только сейчас и заполняется сотней мыслей.       «Что ему сказать? Как отреагировать? Привычка действовать не подумав всегда прилетала мне обухом по голове», — мрачно корит себя ведьмак и нервно стискивает ствол близ стоящего дерева. Кора бесшумно крошится под пальцами, оставляя на них горький запах смолы и пихты.       «Что делать? Везти к ведьмам? Магам? Не успею. Оставить умирать?» — Геральт кривит губы. Решение так близко и всё же — так далеко.       — Ты знаешь, что нашей дружбе придёт конец после... Этого.       Лютик сидит к нему спиной, и лишь мелкое подрагивание кудрей говорит о том, что он волнуется. Напряжённые плечи кажутся ещё ýже, да и вся его фигура больше подходит молодому юноше, чем сорокалетнему мужчине.       — Я бы сказал, что он давно шёл за нами.. этот конец. С тех пор, как… С тех пор как я посмотрел на тебя не как друг.       Геральт хмурится: это уже лишнее. Вся ситуация и так ужасна, ни к чему усугублять её сентиментальными признаниями.       — Я... Не знал.       Лютик вздыхает:       — И правильно. Ни к чему тебе было знать. Зато теперь, когда мне осталось не так много времени…       — Прекрати! — перебивает Геральт, делая шаг вперёд.       — Зачем? Зачем ты противишься правде?! — с неожиданной настойчивостью начинает спорить Лютик. — Всё решено: звёзды сошлись, нити моей судьбы суждено оборваться. Единственное, что радует меня, так это то, что я смог открыть тебе своё сердце. Пусть и совсем не в такой торжественной манере, как собирался…       Геральт скрипит зубами: Лютик остаётся Лютиком, использующим пышные и высокопарные речи даже на собственном смертном одре.       — Я сказал — хватит!       Ведьмак быстрым шагом перекрывает разделяющее их расстояние и рывком разворачивает Лютика к себе. Голубые глаза возмущённо блестят, недовольные тем, что его прервали на предсмертной речи, но больше сказать он ничего не успевает: Геральт накрывает его губы своими.       То ли для того, чтобы он наконец-то заткнулся и прекратил говорить о своей смерти, то ли для того, чтобы разом покончить со всем.       Геральт торопится, спешит, сминая чужие и почти что девичьи губы. Он не хочет, чтобы порыв прошёл, и трезвые мысли разнесли по ветру всю его шаткую уверенность и решимость. Пока в нём кипит злость на Лютика, который вляпался в это дерьмо; на ведьму, которая просто ведьма; на всю эту ситуацию в целом, он может не думать. Лишь действовать — от него ведь ничего другого и не требуется, кроме механических и сухих действий. Зато Лютик будет спасён.       Ведь он же ведьмак — мутант без чувств и эмоций. Существо, нацеленное лишь на убийство ради убийства. Он не будет испытывать ни сожаления, ни раскаяния, ни смущения. В его мутантные гены этого попросту не заложили.       Лютик поначалу будто бы не верит, но потом, осознав, что это происходит на самом деле, начисто теряет всякий контроль. Он выгибается, прижимается к нему с такой отчаянной страстью, что Геральту становится не по себе.       Пальцы Лютика тонкие, руки — слабые, и — если постараться — то можно попытаться представить, что это и не мужчина вовсе. Но запах ячменя, винограда и свежескошенной травы — такой знакомый и родной — не позволяет забыться. В этом запахе все их ночные походы, совместные путешествия, все несказанные слова. Сотни приключений — опасных и скучных, приятно оттягивающих кошель или же вгоняющих в бедность. Наполненные ужасами или же смехом. Вся их жизнь, которую они шли бок о бок.       Губы Лютика становятся сухими и с них слетает сдавленный хрип — всё-таки целоваться Геральт умеет долго. Ведьмак отстраняется, только сейчас замечая, что практически приподнял друга и держит его на весу.       «Лёгкий, будто деваха», — думает Геральт и опускается на землю. Сухие иголки колются даже сквозь плотные штаны, а от запаха хвои кружится голова. Это хорошо. Это помогает забыть о крыжовнике. И сирени. Сделать вид, что чувств нет. Как нет и желания.       Лютик запрокидывает голову, обнажая бледную кожу на горле. Маленький кадык светлым пятном сверкает на шее. Геральт смотрит на него с отвращением: нет, как ни пытайся, но забыть, что перед ним мужчина он не может.       Светлые кудри задевают по щеке, когда Лютик прижимается губами к его шее, но щетина поглощает эти ощущения, и Геральт ничего не чувствует. Он отстраняет Лютика от себя и заглядывает ему в лицо. Губы покраснели — всяко расцарапал об отросшую бороду, неумелый мальчишка.       Лютик пару раз моргает, пытаясь сфокусироваться, но его взгляд уже расплывается, становясь масляным и говорящим. Он тянет руку к шнурку на его волосах и несильно дёргает. Геральт чувствует, как волосы рассыпаются по плечам сухой соломой. И недовольно фыркает.       Лютик трактует это по-своему. Проводит по волосам, будто пропускает шёлк меж пальцами. Геральт не верит, что все эти эмоции — для него одного. Даже она не была с ним столь открытой. Даже её желание не носило такого всепоглощающего характера.       Лютик же полностью отдаёт себя: стонет, зацеловывает, задыхаясь от возможности прикасаться к Геральту. И пусть ведьмак разрешает это лишь для спасения его жизни — плевать. Ведь главное — этот момент, пусть единственный раз в жизни. Но — это наяву.       Лютик не позволяет себе думать. Он знает, что когда разрешит себе понять, что всё это лишь для его спасения, то его вновь накроет волной отчаяния и боли. Но это — потом. Не сейчас. Сейчас рядом есть Геральт. Его Геральт. Его друг. Его любовь. Его жизнь.       Так вот почему Йен не вылезала из постели всякий раз, когда эти двое встречались. Геральт, взявший инициативу, подминает его под себя и валит на землю. Нависает сверху, пару долгих секунд вглядывается в глаза, силясь что-то прочитать.       Поэт не хочет представлять, как он выглядит со стороны. От кудрей ничего не осталось, щегольские усики растрепались, а помаженные веки стёрлись. Конечно — такой не понравится известному охотнику за нечистью. Геральту нужен кто-то другой. Но сейчас-то он целует именно его. Сейчас он именно с ним.       Лютик дёргает Геральта за рубаху в безмолвной просьбе раздеться. Ведьмак понимает его порыв и, отстранившись, стягивает одежду через голову. Старая ткань протестующе скрипит, готовая вот-вот порваться.       Лютик любуется открывшимся видом. Нездорово-жёлтая кожа исполосована белыми отметинами шрамов. Крепкий рельеф мышц… Геральт само воплощение силы и мужественности, и так сильно отличается от него самого.       Лютик пытается приподняться, прижаться к груди Геральта. Ведьмак позволяет ему это. Его глаза открыты, и Лютик благодарен за это: за то, что тот не притворяется, что перед ним кто-то другой, не представляет никого иного.       Лютик целует шею, плечи, грудь, чуть покалывающую волосами. Геральт не так грязен, как можно было ожидать: всё-таки Оксенфурт город будущего хотя бы потому, что тут не льют помои на улицу.       Лютик ждёт, когда Геральт перейдёт к более активным действиям, ведь сам поэт давно готов. Но ведьмак медлит, и в голове Лютика проскальзывает слишком невероятная мысль, которая тут же исчезает в силу своей нереальности: «А может быть мне взять на себя роль…».       Геральт отталкивает его от себя, приподнимается на руках и смотрит на Лютика злым прищуром жёлтых глаз. Поэт не понимает такой смены настроения: что не так? Да, он виновен в том, что Геральту приходится делать то, что ему противно, но ведь он вроде как смирился…       Тут Лютик краем глаза цепляет выпуклость на тёмных штанах друга. Не сдержав удивлённого вдоха, Лютик отводит взгляд, но Геральт замечает, что пойман с поличным. Это он-то, ведьмак, тот самый, что задирал с Эскелем молоденьких «петушков» и подтрунивал над Ламбертом за излишне завитые кудри. Тот самый, что яростно не переносил мужеложцев, сейчас возбуждён от поцелуев со своим другом.       И Геральт в этом винит его. Что же, вполне законно. Лютик слабо улыбается, но тут же охает, когда сильные руки подхватывают его под пояс и разворачивают спиной к себе.       Бард прикусывает губу — ему не страшно от того, что должно произойти. Может быть чуть-чуть, ведь о любовных достижениях Геральта ходили легенды. Весьма пошлые, конечно же. Его мучает лишь один вопрос: станет ли ведьмак вымещать на нём свою злость?       Геральт стягивает с него помятый камзол и рывком сдёргивает голубую рубашку. Оставшись обнажённым Лютик зябко поводит плечами: тень деревьев делает своё дело. Он чуть сутулится, ощущая за спиной Геральта, и чувствует, как тонкий щупалец страха гладит его по пояснице. Кожа покрывается мурашками, а Геральт всё молчит.       Лютик не знает, что происходит, но обернуться не решается. Кто знает, может Геральт вынул меч и хочет избавить его от проклятья более кровавым способом?       Тяжёлые ладони Геральта падают ему на плечи и с силой сжимают, заставляя сесть. Лютик послушно подгибает колени, по-прежнему не оборачиваясь. Руки ведьмака горячие, обжигающие. Какие огненные мысли пылают в его голове? Будет ли он делать то, что задумал, и если да, то как?       Пальцы впиваются в плечи, и Лютик уже чувствует, как на них распускаются синяки. Страх внутри уже вовсю цветёт алым бутоном грядущей крови: Геральт — убийца чудовищ и магических созданий, а сейчас Лютик почти такое же чудовище.       Несомненно, Геральт, ненавидящий мужеложцев, использует все свои силы, чтобы выместить злобу и ненависть. Глупо надеяться, что для него он изменит своё мнение.       Пальцы хватают его за волосы, оттягивая голову назад. Лютик морщится, но слушается. Горло неприятно ссаднит от напряжения. Собственных ног он не чувствует то ли от страха, то ли от того, что они похолодели как у мертвеца.       Геральт прижимает его к себе, и Лютик понимает, что сейчас что-то произойдёт.       «Пожалуйста, пусть это будет не мучительно больно!» — мелькает последняя мысль и пропадает, унесённая волнами страха.       Секунда.       Тишина. Пересвист ветра, летящего меж деревьев. Остатки проклятья, ждущие возможности забрать свою добычу. И поцелуи. Сухие, одинокие и нерешительные. Поцелуи, которыми Геральт покрывает его шею, проводя свободными руками по плечам, предплечьям. Лютик ещё дрожит, не веря в то, что происходит. Геральт… Его Геральт…       Лютик оборачивается и, не раздумывая, обнимает Геральта, крепко прижимая к себе. Их обнажённые сердца соприкасаются, оставляя на губах горечь того, что должно произойти. Лютик приникает к его губам, но уже не как жадный путник в пустыне. В их поцелуе нет безудержного огня, уносящего голос разума. Нет безумства и торопливости. Сейчас они чётко понимают что делают, зачем и для чего.       Геральт проводит по его волосам, путая кудри, но Лютику до них нет дела. Он прикасается к израненной коже ведьмака, поражаясь страшным шрамам. Раньше он только издали видел их и никогда не касался. Это мгновение — краткое, но искреннее. И пусть они молчат, но Лютик чувствует, как крепко Геральт прижимает его к себе, с какой заботой прикасается и понимает, что страх отступает.       Геральт отрывается от его губ и заглядывает в глаза: пристально, цепко, в поисках ответов. Лютик кивает, давая понять, что готов. И вновь ведьмак одним прикосновением просит его развернуться. Ладони Геральта ложатся на его поясницу, притягивают к себе, чтобы плотнее ощутить взаимное тепло. Они медленно опускаются на траву. Сейчас Лютику не страшно — Геральт здесь — рядом, за его спиной — охраняет от всего, даже от подступающего проклятья.       Пальцы Геральта шершавые, и это ощущается особо явно, когда он пропускает руку под пышные кюлоты. Лютик чувствует, как горят алым щёки — подумать только — а ведь с каким-то бордельным парнем его не смущало ничего.       Геральт освобождает его от одежды, приближая желанный момент. Лютик старается помочь как может, однако, кажется, делает только хуже, но Геральт не останавливает его. Кое-как справившись с завязанным под коленом бантом, Лютик ощущает, как покалывает под босыми ступнями листва.       И это становится последним из того, что он чувствует в реальном мире. Геральт повсюду. Его нежные поцелуи и острые укусы отвлекают от того, что творят горячие руки и сухие пальцы — всё сливается в единое наслаждение. И Лютик тонет, теряется в каждом движении, в каждой секунде, что приносит ему эта близость.       — Геральт-Геральт-Геральт, — шепчет он в исступлении, задыхаясь от невозможности не вдыхать, не дышать запахом Геральта.       Тепло его тела чувственно и жёстко ощущается повсюду и — особенно — внутри. Лютик кусает губы, стараясь сдержать постыдно-слёзный стон, но блеснувшие в потемневшей роще глаза Геральта прогоняют смущение.       Глубокое погружение, позволяющее прочувствовать каждый сантиметр. И столь же плавное выныривание на поверхность, лишь за тем, чтобы на секунду хлебнуть свежего воздуха и вновь окунуться в распутные ласки.       Лютик не видит ничего — всё расплылось, мир перестал существовать, растворился. Исчезло всё, кроме светлых волос Геральта, рассыпавшихся по плечам, и его сияющих золотых глаз. А ещё — ощущения полноты и защищённости…       …Минуты ласки сменяются волнами безумств, в которых яростно плещутся все когдатошние обиды и былые ссоры. О, да — Геральт умело отыгрывается за все передряги, и Лютик твёрдо обещает себе влезть в любую подвернувшуюся, лишь бы вновь ощутить злость ведьмака.       И снова чувственная и нежная ласка, от которой кружится голова, а сердце трепещет от полноты эмоций. И снова порывистость и дикость мутанта, которую Геральт старательно прячет от чужих глаз.       Лютик не мог сказать, сколько это продолжается — пару часов, а может быть и лет — пока последняя волна изнеможения не накрывает его с головой. Поглотив все звуки, оставляет звенящую тишину в ушах и треск кашля пересохшего горла.       Лютик лежит на земле, уронив голову на согнутые руки, ощущая как в каких-то паре сантиметров от него лежит Геральт. От мужчины исходит жар, а пота натекло с добрую лужу.       Лютик не может говорить, не может шевелиться. Да и не хочет. Если смерть готова забрать его — то лучше именно в этот момент, когда он отыскал рай на земле.       Сделав над собой усилие, Лютик переворачивается набок, устремив взгляд на лежащего на спине ведьмака.       Его ресницы трепетали от не восстановившегося дыхания, а из трещины на пересушенных губах выступила кровь. Волосы растрепались и лежали спутанными колтунами, но сейчас Геральт был красивее всех на свете.       Лютик выдохнул, окончательно и бесповоротно признаваясь самому себе в глубокой, искренней и настоящей любви к своему другу.       Геральт, будто бы прочитав его мысли, поворачивается в его сторону.       — Как ты? — спрашивает он ровным голосом, будто не заходился пару минут назад в долгом и протяжном стоне наслаждения. Надо сказать — не первым за эту ночь.       Лютик хочет продекларировать, что всё прекрасно, но этого слова было бы мало, дабы описать всё, что он чувствует. Но у него просто нет сил что-либо говорить. Их хватает лишь слабо улыбнуться, вложив в благодарный взгляд всю силу своих чувств.       Геральт понимающе кивает и, секунду помедлив, придвигается ближе, обнимая друга в неуклюжем медвежьем объятии. Взаимная нагота никого не смущает, но всё же Геральт уточняет, будто бы и не было этого жаркого единения пару минут назад:       — Холодно ещё… Заболеешь.       Лютик кивает: Геральт дуб-дубом и ни в поэзии, ни в высокопарных словах ничего не смыслит. И пусть он в отличие от Лютика не умеет излагаться высокопарными словами и витиеватыми фразами и говорить «я тебя люблю» не будет. Лютик и не ждёт. Он знает, что любовь Геральта проявляется в заботе и поддержке, постоянной бдительности и безопасности. И если он сделал это ради дружбы, то Лютик готов принять её за любовь.

***

      — Весь камзол помял своими мутантскими утехами, — огорчённо вздыхает Лютик, в безуспешной попытке стряхнуть налипшие еловые иголки.       — Пару часов назад тебя не слишком заботил внешний вид, — подначивает Геральт и весело присвистывает Плотве. Слова о гибридном происхождении, казалось, его совсем не тронули.       — То, что было пару часов назад, было прошлым, — философски парирует бард, подняв вверх указательный палец, чтобы придать вес своим словам.       На этом моменте его кобылка поймала под ногами неудачную кочку и подпрыгнула, смешно дрыгнув крупом, от чего поэта здорово тряхнуло.       — Ох-х, — слетает с его губ, пока он, чудом удержав равновесие, хватается за поводья обеими руками.       Геральт хочет и это обратить в шутку, но своевременно замечает, как Лютик поджимает губы. Становится ясно: одно известное место болезненно гудит при каждой кочке, даром что попавшаяся барду кобыла ретиво шагает вперёд.       — Ехать можешь? — обеспокоено спрашивает Геральт и сам же отвечает: — Не можешь.       Лютик готов запротивиться, но, к его удивлению, друг предлагает:       — Давай-ка остановимся.       Нет, Лютик не думает, что Геральт понесёт его на руках — это было бы слишком волшебно и романтично, но спешиться он всё же помогает: бережно поддерживает под плечами, отводит стремя и помогает дойти до ручья.       Кое-как присев на берег, Лютик зачерпывает пригоршню в трясущиеся ладони. Только сейчас, отхлебнув ледяной воды и поморщившись от зубной боли, он понимает, насколько сильно его мучила жажда. Чёртов мутант, после ночи с которым дрожат пальцы, кажется, замечает слишком многое. И понимает тоже.       Они так и не поговорили, не обсудили то, что произошло, и для словоохотливого Лютика, это было мучительно тяжело. Да ведь он так и не поблагодарил его за — как-никак, но — спасённую жизнь. «Позже скажу, — решает Лютик. — В балладе. Она будет особенной!». В голове начинают складываться первые строки: Белый снег замёл поля цветов, И Лютики склонили головы к земле…       — Даже не думай сочинять балладу о том, что было, — предостерегает Геральт, будто бы прочитав его мысли.       «Ну, а что? Всякое может быть. Мало ли чего он там подхватил у своей чародейки. Уже не своей», — думает Лютик, глядя на то, как Геральт наполняет флягу.       Ледяная вода ручья облизывает его пальцы негромко журча, а солнце сияет на светлой коже, от чего шрамы кажутся ещё заметнее.       — Почему нет? — тихо спрашивает Лютик, придвинувшись к нему. — Я ведь должен как-то тебя отблагодарить…       — И ты можешь это сделать, — перебивает его Геральт.       — И как же?       — Не влипай больше ни в какие истории.       — Разве ты меня не спасёшь?       Геральт не отвечает.       — Знаю. Спасёшь. Ведь, чего не сделаешь ради дружбы, правда?       «Или во имя любви», — исправляет про себя Лютик, но Геральт его слышит и, почему-то, не опровергает его слова. Белый снег замёл поля цветов, И лютики склонили головы к земле… Не слышно больше голосов ручьёв. И пеплом чувства разлетелись по траве. Пришла зима нежданно и внезапно, Хоть жаждала её давно земля. Пришла зима, и снежным покрывалом Укутала цветочные поля. Под белым снегом схоронив надёжно Всю красоту — от стебля до корней, Она покрыла красотой таёжной Все краски яркие ушедших летних дней. Зима пришла, и снежная завеса Припорошила травы и поля. Останется в моей душе навеки: Прекрасная и дивная зима!*