I miss you

Намджун, тяжело дыша, шарил по двери. Проклятый электронный ключ. Он уже был достаточно пьян, чтобы что-то чувствовать — пусть это и была ярость на весь мир. Что ж, хотя бы не обычная пустота. — Юнги, открой, — промычал он, методично ударяя кулаком по полированному дереву. Так сильно, размеренно и зло, как (он знал) стучит сердце Мина там, в темной комнате. — Нахуй иди, — приглушенно донеслось из-за двери. Он об этом пожалеет, подумал Намджун даже с каким-то удовлетворением. Пусть сопротивляется. Пусть поливает его отборным матом, бьет, кусает и пинает. Плюет в лицо, рвет волосы, если дотянется. Тогда Намджун чувствует слабые отголоски боли и радуется этому. Чувствует — значит все-таки еще жив. Заталкивает через силу в себя еду, заливается периодически дорогим коньяком, иногда отключается в коротком сне, дрожит от холода, а временами испытывает потребность и еще кое в чем. В том, за чем он сейчас упорно ломился к Юнги в комнату, тяжело и хрипло дыша. — Ненавижу тебя, — отчётливо послышалось оттуда, когда Ким перестал мерно ударять кулаком, сотрясая тонкие стены гостиничного коридора. Хорошо, что они занимают со стаффом целый этаж — ни одна сука не пожалуется на нарушение тишины. А сотрудники агентства уже привыкли к таким сценам. Частенько они видят своего директора в таком состоянии: пьяного, озверевшего, ломящегося к Мин Юнги в номер. Но что ему оставалось делать? Сегодня опять мелькнуло в толпе похожее платье и повеяло духами, так живо напомнившими её, будто ткнули раскаленными щипцами в свежую рану. И он сорвался — опустошил фляжку коньяка и снова открыл на телефоне секретную папку с её фотографиями. Которую вообще-то клятвенно обещал Хосоку удалить, но вместо этого спрятал туда, где тот ее точно не найдет. Намджун целый час просидел, тупо глядя в экран и вспоминая её тепло, которого никогда больше не ощутит. Но Юнги — вот он, за стенкой! Если зажмуриться покрепче, влить в себя очень много коньяка, а уши заткнуть наушниками плотно-плотно, чтобы не слышать хриплых ругательств и проклятий, то можно представить себе невозможное. — Открой, — Намджун сильно пнул дверь. — Ты оглох? Иди нахуй! Голос у Юнги севший и надорванный, как всегда после концерта. Интересно, выпил он теплое молоко? Хосок точно ему приносил. Мелькнула эта одна полутрезвая мысль, и тут же снова все в Намджуновой голове начало окутываться плотным туманом, как саваном. — Ты можешь поломаться, но потом будет хуже, понял? Давай хоть раз обойдемся без этих прелюдий. В конце концов Юнги покорится, и они оба это знают. Вынужден будет покориться. У него контракт с Намджуновым лейблом, до истечения которого еще год, и пока не отработает, Намджун его не отпустит ни за что. Будет судиться, взыщет огромную неустойку — если Юнги не сможет выплатить (а он не сможет), будут платить его родители. Её родители. — Свинья! Одновременно с этим возгласом дверь пискнула, и Намджун погрузился в кромешную тьму. Паскуда, он специально так делает! Жалюзи опущены, ночник погашен, и Юнги типа уже спит, хотя на самом деле конечно нет. Намджун продвигается вперед насколько может осторожно, стараясь не шуметь, потому что Мин довольно изобретателен: в прошлый раз, например, он с порога выпустил Намджуну в лицо струю лака для волос, пнул его по колену и выскочил в открытую дверь. Изловив, он тогда связал эту мразь его собственным ремнем, скрутил до посинения аристократически-тонкие запястья, содрал одежду, засунул в рот тряпку и впервые, трахая его, не услышал из этих аккуратных розовых губ ни одного грязного ругательства и ни одного оскорбления. Юнги обнаружился на кровати. Свернулся в комок и закрылся от света фонарика — по стене от его руки дернулась тень. Ким бессмысленно изучал его, пьяно прищурившись и слегка покачиваясь. Телефон дрожал в его руке, и кружок света причудливо двигался, выхватывая из темноты очертания предметов и мебели — массивную причудливую вазу у входа, плазму в углу, солидные тяжелые кресла… типичный дорогой номер дорогого отеля, к которым они с недавних пор успели привыкнуть. Оба молчали. Намджун только дышал громко и хрипло, как больное животное. Его палец соскользнул с кнопки фонарика, и в комнате настала полная темнота. Но он не нуждался в свете. Так даже лучше. Можно представить себе, что Юнги нет, а есть она. Сейчас он вдохнет любимый запах, ощутит тепло и мягкий шелк волос… Говорят, что если чего-то очень хотеть, то поверишь в любой бред. И даже с ума можно сойти, если желание слишком сильно. Намджун уже полгода как помешался. Обычно он тихий, но иногда впадает в буйство. Он шагнул к кровати наощупь, не видя, а чувствуя, как напряглись все мышцы Юнги и сжались его кулаки. — Снимай! — захватив в кулак, Ким грубо дернул ткань пижамы. Юнги сопротивлялся как мог: звуки пощечин прозвучали в темноте и тишине особенно резко. Лупил он увесисто и зло — Намджун почувствовал, как немеет лицо. Наверняка завтра даже прикасаться будет больно. — Каждый раз одно и то же, — с ненавистью процедил он, наощупь излавливая отчаянно сопротивляющегося Мина, грубо толкая его на спину и заламывая руки. — Тебе еще не надоела эта игра? — Тебе же не надоедает? — услышал он сдавленный ответ, и внутренности снова скрутило от злости. Импульсы Миновой ненависти пронизывали темноту, и Намджун ощутил, как поднимается в нем ответное бешенство, такое острое, что даже приятное. Юнги разрушил его жизнь, отнял у него разом и дружбу и любовь, и при этом с ослиным упрямством продолжает считать жертвой себя! За это и наказывал его Намджун, и жил буквально ради этих наказаний — все остальное давным-давно вызывало у него в лучшем случае тошноту. В худшем — безразличие. — Лучше бы ты сдох, — выплюнул он, выворачивая хрупкое запястье — Юнги глухо вскрикнул в подушку. Но сопротивляться перестал, и Намджун, отпустив его руки, наощупь грубо стащил с него пижамный верх и сорвал штаны вместе с трусами. С удовольствием ощущая, как он дрожит, пытаясь защититься от шарящих по его телу грубых рук. Но Намджун играючи справился с его сопротивлением, ловко и грубо опрокидывая на живот. Его кожа такая же гладкая, и даже запах очень похож — он чуть не зарычал от бессилия и ярости, почти нежно ведя ладонями по узкой спине и разводя худые бедра: никогда не растянут и не готов, хотя прекрасно знает, что ему предстоит. Делает все, чтобы показать — Намджуна здесь не ждут, ему не рады и желают всяческих страданий. В ответ. Но он ни на что другое и не рассчитывал. Ничего ему от Юнги не надо, кроме его боли и унижения! И то, что упрямый Мин всегда держит каменное лицо, приводит его в ярость. — Ноги раздвинь. Конечно, он не думает подчиняться, но Намджун и не ждет: разводит их сам, коленом грубо давя на нежные внутренние стороны. Когда-то удивлялся, какие мягкие у него бедра, при том что Юнги весь не округлый, угловатый. Когда-то посмеивался без злости, приглашая хрупкого симпатичного хёна на свидание. Не всерьёз, конечно. Просто все в их когда-то дружной компании подшучивали друг над другом. Хосок уверял, что если Мина переодеть в платье сестры, а ей надеть его драные джинсы и кепку, то их даже родители не различат. — Снова не растягивал себя? Ух, и упрям же ты, Юнги! Ну, ладно. Намджун произносит это со злым удовлетворением и чувствует, как еле заметно дергается тонкое тело под ним, когда щелкает крышка пузырька со смазкой. Его настроение повышается от этого, и даже голос уже не звучит так угрюмо, когда он приказывает: — Расслабься. Юнги упорно не пускает его внутрь себя. Он сжимается и защищается, пытаясь свести ноги и отпихнуть Намджуновы руки, касающиеся его все откровеннее. И глухо вскрикивает, когда тому надоедает — сразу два пальца входят резко, с продуманной жестокостью. Намджун, хотя и знает, что его лица не видно в темноте, расплывается в довольной улыбке. — Только не брыкайся и не кусайся, — предупредил он почти ласково. — Ты ведь не хочешь, чтобы было очень больно? Юнги скрипит зубами, но уже не пытается вырваться, и Намджун принимает это за согласие — оглаживает свободной рукой разгоряченную кожу. Не удержавшись, пробует кончиком языка между лопаток — терпко, солоновато. У Юнги плечи узкие, и весь он под ладонями хрупкий, фарфоровый. Но Намджун не боится сломать. А иногда, в минуту особенно сильной тоски, даже хочет. Медленно и смачно хрустнуть каждой его косточкой, услышать стоны и крики, чтобы удостовериться, что он прочувствовал на себе то, что пережила она! У него хватило бы жестокости. Он не пожалел бы бывшего друга. И даже больше, чем друга — полгода назад они с Юнги уже могли называть друг друга родственниками. С тех пор прошла как будто целая вечность. Его самого изумляла мысль, что это он, не кто-то другой, накачавшись спиртным до полуотключки, будет насиловать сейчас Юнги в кромешной тьме, в номере чужого безликого отеля. Этого не может быть он, всё это дурной сон, и она, Юнджи, сейчас разбудит его поцелуем. Он даже головой потряс, чтобы быстрее проснуться, но только разъярился еще больше, когда чуда не произошло. Удерживая одной рукой запястья Юнги за спиной, Намджун другой грубо запрокинул его голову, сжав шею. — Каждый раз одно и то же! Когда до тебя уже дойдет, что лучше быть послушным? Он не договорил: Мин неожиданно дернул головой назад, заехав ему по подбородку. Щелчок собственной челюсти привел Намджуна в ярость: он отпустил его шею и коротко наотмашь ударил по лицу, тут же ощутив на пальцах липкое, теплое. Завтра придется накладывать ему несколько слоёв грима, чтобы выпустить на сцену, но ослепленного злобой монстра внутри него это уже не волновало. Когда-то он мечтал об успехе собственного маленького агентства, для которого сам писал песни — портя тонны бумаги, поглощая океаны кофе и споря до хрипоты с Юнги ночи напролет в своей крохотной студии. Это были лучшие ночи в его жизни, когда под утро у них в муках рождался очередной шедевр, а после он заботливо укрывал пледом Мина, которого усталость скосила прямо в кресле. Смотреть на его умиротворенное во сне лицо тоже было вдохновением. Он ощущал себя благодарным небесам за эту дружбу, ведь никто никогда не понимал его лучше, чем Юнги. Даже она. С тех пор прошло не так уж много времени, но маленькое агентство превратилось в лейбл с мировой известностью, Намджун — в чудовище, а Юнги в его заложника, у которого не было шансов на освобождение. Даже когда его контракт закончится, Намджун что-нибудь придумает, чтобы и дальше мучить его. — Ты сам не захотел по-хорошему. В его обманчиво-спокойном тоне слышались даже нотки удовлетворения — так думать было приятно и даже как будто снимало с Намджуна вину за то, что он собирался сделать. Ведь порой, когда монстр внутри него засыпал на считанные часы, она глухо шевелилась внутри. Разве Мин не страдает, лишившись любимой сестры? Ведь кому, как ни Намджуну знать, как близки они были. Но он тут же спохватывался, глушил эти мысли алкоголем и снова шёл к Юнги в номер. Не будет ему ни жалости, ни снисхождения! Не заслужил. Мин издал хриплый задушенный стон, когда Намджун резко вторгся в его тело. Он каждый раз сопротивлялся до последнего, кусался, дрался, не давая себя унизить, а потом, побежденный, закрывал глаза и лежал неподвижно. Его лицо становилось отстраненным, как у мертвого — Ким тогда в ярости и страхе отвешивал ему пощечины, встряхивал и рычал: «Ты жив, Юнги! Ты здесь! Смотри на меня и думай о том, как я тебя трахаю! Кого мне ещё трахать, раз ты убил её?» Подхлестнутый этими словами Мин дергался, пытался плюнуть ему в лицо, и необъяснимый страх Намджуна рассеивался. Жив… к сожалению! И будет жить и продолжать страдать. Иначе в жизни Кима тоже не будет никакого смысла. Раньше он восхищался им и хотел подражать, а сейчас грубо заломил руки назад и надавил на узкую спину, опуская лицом в подушку. В беспомощную унизительную позу с опорой на одни колени, без возможности сопротивляться. Такой Юнги Намджуну нравился уже больше. Он даже погладил свободной рукой белеющую перед ним спину с выступающими позвонками, прежде чем начать двигаться в тесноте его тела — сперва медленно, а потом все быстрее и резче. Пока грохот собственного пульса в ушах и хриплое дыхание не заглушило окончательно частые влажные шлепки кожи о кожу — единственный звук, нарушающий тишину. Мин больше никуда не рвался, и Намджун выпустил его затекшие руки. На короткий миг его сердце сжалось оттого, как бессильно они упали, но он тут же повторил как мантру: Юнги должен мучиться! Он заслужил. Пусть его оправдал суд, но Намджун не простит никогда. Он легко, словно тряпичную куклу без костей, приподнял Мина. Потянул за бедра и легко перевернул на спину, замерев на миг, чтобы в темноте рассмотреть лицо. Знакомое выражение отрешенности на нем заставило монстра внутри него ожить и скрипнуть зубами в бессильной ярости: строит из себя героя, хотя на самом деле просто убийца! Стиснув зубы, он грубо развел его ноги и резко вошел снова — Мин, как ни старался, не смог удержать болезненного стона. — Расслабься. Если мне не удастся кончить, ты сильно об этом пожалеешь, понял? Когда-то для него не было больше удовольствия, чем обнимать Юнги. Высокий Намджун наклонялся, чтобы по-детски пристроить голову ему на плечо, а Мин обхватывал его шею. Он до сих пор помнил теплые прикосновения грубоватых подушечек пальцев, натруженных о клавиши. Теперь он ненавидел эти руки. В тот день они лежали на руле мотоцикла, а сзади сидела она, немного нетрезвая и очень счастливая. Каникулы! Лето! Песни Намджуна, посвященные ей, уже назначенный день свадьбы, и впереди целая счастливая жизнь, как уходящая вдаль дорога. Соскучившись по брату, болтала без умолку, трепала его волосы, схваченные повязкой. Отвлекала. Успела ли испугаться? Поняла, что произошло? Упрекнула хоть раз, умирая на обочине пыльной дороги рядом с кучей металла, которая только что была мотоциклом? Намджун начал двигаться, сперва плавно, а потом все резче и резче, с оттяжкой, наслаждаясь тихими стонами Юнги и выражением боли, застывшим на его лице. Почему он жив, а она — нет? Этот вопрос не давал ему покоя ни днем, ни ночью. Он изо всех сил старался, чтобы Мин понял, как неправильно всё вышло! Он сел за руль пьяный, убил свою сестру в аварии, а сам остался живым и целым — сломанная рука и пара ребер не в счет. Но вместо того чтобы осудить и отвернуться, все его жалели: и друзья, и даже родители. Хосок бегал к нему в больницу и сидел там часами, а ребята из их компании купили лекарств. Лучше бы яду, думал Намджун, и его кулаки бессильно сжимались. После аварии он мечтал, чтобы Мин умер, но охлаждение у них началось еще раньше. И виноват был Юнги, конечно. Это он стал отстраняться, возводя между ними стеклянную перегородку под названием «женитьба». А когда Намджун пытался выяснить, в чем дело, нелепо и раздражающе отшучивался. Ким, мол, теперь почти семейный человек, и у Хосока тоже есть невеста, а значит, скоро Юнги в их компанию вписываться перестанет. Лучше, мол, ему заранее отойти в сторонку. Это от них-то, которые с детского сада вместе?! Сначала он смеялся, потом эта чушь стала его бесить, но Мин все продолжал ее повторять, непонятно чего добиваясь. На их отношения его женитьба точно никак не повлияла бы! Лучший друг — это святое, и семья тоже, и это никак не пересекается. Почему он решает за двоих?! Ким не собирался терять то, что они строили с самого детства, он пытался остановить этот процесс, но скоро понял, что былое сохранить хочет тут только он один. Юнги отдалился. Он улыбался, трепал по плечу и уходил, оставляя Намджуна закипать в одиночестве. Хотя отлично знал, что тому его присутствие нужно как воздух, когда он работает над музыкой. Ким и обижался, и пытался с ним поговорить без этой детской ерунды, по-взрослому, но все было бесполезно, как биться об стену. Он скучал по их совместной работе, по откровенным ночным разговорам и спорам до хрипоты, и просто не мог всё это вот так потерять! Но, выходит, что дорожил этим только он один. Постоянные упоминания Юнги о сестре необъяснимо раздражали Кима — ну, почему он думает, что все интересы после свадьбы должны замкнуться на семье?! Сперва он пытался выплескивать переливавшую через край обиду на бумагу, в острые хлесткие строчки, но бросил это дело. Лучше Юнги не знать его мыслей, полных беспомощной злости, решил он тогда. Внешне ничего не изменилось — стали реже общаться, но ведь у одного свадьба на носу, а у другого… дела. Намджун чувствовал себя так, будто Юнги захлопнул перед ним дверь в свою душу. Из их дружбы ушла искренность, осталась лишь привычка называть себя близкими. Но если Мин так решил, то что он может поделать? Смена попутчиков на жизненной дороге вещь не редкая. Ничто не вечно под луной. Рассудив так, Намджун успокоился и снова готовился к торжеству, виделся с Юнджи. Хотя и реже, чем хотелось бы — нужно было время, чтобы немного стерлась, поблекла острая обида на её брата. Не так-то легко, когда у них одно лицо на двоих! Намджун вглядывался в него, злясь, что не может в темноте разглядеть выражение. Если сначала он сдерживал себя, чтобы не кончить слишком быстро, то сейчас опьянел сильнее, а возбуждение пошло на спад. Почти как у Юнги, у которого никогда не стоит во время их секса. Может, это оттого, что ему больно, но когда Ким как-то раз ради эксперимента решился быть бережней — Юнги заметил и высмеял так жестоко, как умел только он один. «Настолько все плохо с девчонками, что решил попрактиковаться на мне?» — сказал он тогда. Потом долго останавливал кровь из носа, а Намджун никак не мог успокоиться: у него действительно была всего пара девушек до Юнджи — и никого после неё. Нет врага хуже бывшего друга, знающего все слабые места! Тогда он убил в себе жалость к нему окончательно. Чтобы лучше видеть, он потянулся и щелкнул кнопкой торшера — золотистый мягкий свет озарил комнату. Ладони Мина мгновенно метнулись к испачканному засохшей кровью лицу, но Намджун предусмотрел и это, мгновенно перехватив их и улыбаясь. — Думаешь, я дам тебе спрятаться в домике? Нет, малыш. Юнджи, довольно крепкая и с мальчишеской фигурой, любила иногда надевать кожанку и кепку своего брата и однажды даже пришла в таком виде к нему в студию. Тогда они впервые поссорились: он довольно резко попросил её одеваться как девушка, а не непонятно кто! Примирение состоялось чуть позже прямо на его столе, заваленном набросками текстов, но у Кима тогда всё получилось далеко не с первого раза. Он никак не мог перестать видеть в ней чертового Юнги. Мягко стонущего и шепчущего ему слова любви. Намджун остановился и неторопливо вышел из него, с усмешкой уловив невольный вздох облегчения. Малыш думает, что всё закончилось? Как бы не так. Юнги, видимо, не ожидал быть подхваченным под колени и грубо стянутым с кровати. Он попробовал брыкаться, но Намджун быстро успокоил и ударил в наказание по небольшой круглой ягодице, повернув его на бок. Больше его никуда не ударишь: слишком нежная кожа, малейшая неосторожность грозит гематомами жуткого цвета где-нибудь на видном месте. Если это увидят журналисты где-нибудь на концерте или просто кто-нибудь из стаффа продаст — Кима ждут большие неприятности. — Ты пьяная скотина, — выплюнул Юнги, когда Намджун грубо подтащил его к зеркалу и поставил напротив, надавив на плечи и заставляя опуститься на колени. — Я директор твоего агентства, — оскалился он. — И знаешь, что я решил? Что тебе нужно примерить новый имидж! Если ты читаешь рэп, это не значит, что и вне сцены ты обязательно крутой мэн в куртках с черепами. Усекаешь? Он несильно потянул за мягкие темные волосы, вынуждая Мина поднять голову и увидеть маленький пакет, который Намджун держал, широко и злорадно улыбаясь. Он еще днем спрятал это в шкафу в номере, а Юнги, конечно, даже не поинтересовался содержимым. — Мой подарок. Сюрприз для тебя, детка. Он раскрыл пакет и эффектно перевернул — одежда вывалилась оттуда, яркой бесформенной грудой шмякнувшись на пол. Белый шелковый топ, кожаная мини-юбка (больше напоминающая широкий пояс), парик-каре, миниатюрные трусики, блестящие розовые чулки… — Сам выбирал для тебя всё это. Не дешевые бренды, — его угрюмое лицо даже прояснилось от злорадства. — Сказал в магазине, что моя невеста очень хрупкая девушка… Его голос все-таки дрогнул. Дал еле заметную трещину, когда произносил это «невеста». — Да ты головой поехал окончательно, — хрипло выговорил Мин, потрясенно рассматривая вещи. — Иди ложись, Намджун! Ты пьян, как свинья! Он почти выкрикнул это последнее слово, и Ким довольно ухмыльнулся, видя шок в его глазах. — Или ты перестаешь обзываться, или я затолкаю эти миленькие кружевные стринги тебе в рот. Что выбираешь? Юнджи не носила мини, но иногда, посмеиваясь, снисходила к его слабости — Намджун готов был часами гладить её изумительные ноги и целовать трогательно-острые коленки. «Так вот как выглядел бы Юнги в розовых гольфах», — неловко пошутил он как-то, разглядывая супермодную кричащую вещицу, в которой она пришла. Сидящий рядом Мин немедленно стукнул его под дых, а она облила водой из бутылки — злятся они тоже совсем одинаково. Злились. — Надевай, Юнги, — почти ласково и мягко проговорил он, пододвигая ему блестящую кучу тряпья. — Тебе пойдет. — Пошел нахуй! — прорычал Мин, отчаянным рывком выдернув у него свои руки и заезжая кулаком в подбородок. А ногой он умудрился попасть в самую больную точку на голени, и Ким несколько секунд видел звездное небо, пока не услышал писк двери и не подорвался, чтобы изловить эту мразь уже почти в коридоре, затащить обратно и швырнуть с силой на кровать. Юнги был в чем мать родила, но успел схватить с кресла плед и теперь прикрывался им, бессознательно дрожа. Намджун смотрел на его тонкие руки и узкую спину с выступающими позвонками и трясся тоже — от текущей по венам болезненной-сладкой ярости и предвкушения. — Подумай о своих родителях. У них нет денег, чтобы выплатить мне неустойку. Согласно контракту, заключенному на пять лет между юным композитором и крошечным новорожденным агентством его самого близкого друга. Они пообещали тогда, что придут к успеху вместе, а поражения будут делить на двоих. Юнги остался еще год его персонального ада, но по истечении этого срока Намджун обязательно что-нибудь придумает. — Иди в ванную, умойся и принарядись. И не вздумай там закрыться, это тебя не спасет, ты ведь понимаешь? А потом станет только хуже. У Юнги нет повода сомневаться в его словах. Все, что Намджун обещает, он всегда делает. Но ожидание все равно было мучительно. Он ловил каждый звук и шорох из ванной и в конце концов не выдержал — потянулся за сигаретами, закуривая прямо в комнате. Перед глазами у него стояла девчонка-оторва, любительница дерзких шуток и растянутых свитеров. Её образ иногда расплывался, становясь нечетким, и Ким поспешно смаргивал затягивающую веки пелену — Юнги не должен это увидеть. Теперь они друг друга не щадили, используя даже самые подлые способы уязвить и сделать больно. Война — значит война! — Выходи, Юнги, — негромко окликнул он. — Если ты собрался отсидеться там, пока я усну, то ошибся в своих расчетах… Чем раньше выйдешь, тем скорее все закончится, понял? Дверь ванной негромко щелкнула. Намджун встрепенулся, вскидывая голову. Его лицо искривилось, он швырнул сигарету в пепельницу и приблизился так стремительно, что Юнги на инстинкте отпрянул к двери, чуть не грохнувшись со шпилек. Он зажмурился, уверенный, что его сейчас ударят, но Намджун только протянул руку и коснулся кончиками пальцев мягкой щеки. В глазах у него мелькнуло какое-то ласковое безумие, и Юнги успел тоскливо подумать, что лучше бы он закрылся в ванной. Что бы за этим потом ни последовало. — Детка. Он буквально проволок Мина по ковру, рухнул в кресло и усадил его к себе на колени, зарываясь головой в прикрытую шелковым топом грудь. Короткая юбка задралась до самых трусиков, высоченные острые шпильки свешивались, не доставая до пола — Юнги не мог припомнить, чтобы его сестра одевалась как вокзальная шлюха. Она всегда стебалась над пристрастием Намджуна к «эротичным» нарядам, напоминающим униформу стриптизерши. Ким молча гладил его искусственные волосы, шею, плечо, иногда приближаясь почти вплотную, чтобы заглянуть в глаза — Юнги задыхался от густых алкогольных паров, окутывавших его. — Юнджи. Бесцветный голос вселил в Мина надежду. Может, если не сопротивляться и не мешать этому балагану, Намджун потеряет интерес к костюмированному представлению? Хоть бы. Он так пьян, что может уснуть прямо в этом кресле. Юнги тогда бросится к Хосоку и, если понадобится, убьёт его, лишь бы получить в руки свои документы. Сегодня Ким перешел последнюю черту! Он как больной ублюдок глумится сейчас над памятью той, которую якобы любил, и сам не понимает, что творит. Передернувшись от отвращения, Мин не выдержал — сбросил его руку и резко отвернулся, чтобы не видеть пьяных безумных глаз. — Она любила меня, — будто прочитав его мысли, Намджун встряхнул его, стиснув подбородок и насильно поворачивая обратно к себе. — Ты лишил меня её любви, понимаешь? И после этого ты считаешь себя жертвой? Мин промолчал, прожигая его в ответ привычно ненавидящим взглядом. Он все равно ничего не смог бы сказать, пока его подбородок был сжат крепкими пальцами, но Намджун и не настаивал на беседе. Он молча убрал руку, задумчиво продолжая гладить длинные стройные ноги в чулках, перекинутые через его колени. От тонких лодыжек до бедер, точеных и мягких. Больше он не смотрел Юнги в лицо. Его руки задумчиво блуждали по телу, иногда задерживаясь на синяках, что щедро украшали Миновы обнаженные руки. В резком искусственном свете они выглядели ужасно, и он не мог поверить, что оставил их сам, когда грубо хватал, тащил и швырял. Юнги сам виноват — лезет драться, даже зная, чем все закончится… Он снова не удержался и взглянул: её стрижка-каре, её лицо, только выражение другое — не было на нем нежности, а только злоба и пожелание ему смерти. Он резко приподнял и согнул Миновы ноги, со стуком сбрасывая на пол неудобные туфли. Помедлил пару секунд, макушкой ощущая его презрительный взгляд и с трудом подавляя желание одним ударом превратить его лицо в месиво, растерзать и задушить голыми руками — его пальцы на хрупкой лодыжке свело судорогой. Мин дернулся и вскрикнул от боли, пытаясь сбросить их. Намджун наблюдал за этим без малейшей эмоции на лице. Два чувства боролись в нем: удовольствие видеть его страх, плохо прикрытый дерзостью, и пытка от их с сестрой проклятого сходства. Как будто он мучает её. Ким даже дернулся, пьяно мотая головой. Никогда, ни за что бы он не обидел свою девочку! Но её убийце — мстил и будет мстить. Потом, когда он снова превратится в Юнги. А сейчас Намджун закроет глаза и обманет сам себя, воображая, что Юнджи, — милая, красивая, нежная, любящая, — забежала к нему на минутку со своего урока вокала, не сняв сценический наряд. Он медленно протянул руку, проводя по искусственному каре. Мин не смотрел на него, и Намджун был ему за это благодарен: так он мог любоваться нежным чистым профилем без косметики. Насколько она ненавидела женственные вещи в одежде, настолько же обожала макияж, так что после поцелуев он всегда был по уши в тинте, блеске или помаде. — Поцелуй меня, малышка. Он притянул к себе хрупкое тело раньше, чем Юнги успел сообразить и ответить — выплюнуть очередную гадость в его адрес. Если бы он её ляпнул, Намджуну пришлось бы ударить, а он просто не мог сейчас этого сделать. Губы у Юнги оказались мягкие, чуть обветренные и неожиданно податливые. У него всегда была немного замедлена реакция, возможно, поэтому он подарил Киму долю секунды и возможность распробовать их вкус. Потом запоздало и слабо дернулся, но Намджун лишь перехватил его поудобнее и углубил поцелуй. Без помады и в самом деле намного лучше. Юнги закрыл глаза, и это тоже было хорошо — видеть вместо ненависти трогательные пушистые ресницы. Когда-то он смотрел на него совсем иначе, и воспоминание об этих временах до сих пор больно кололо у него под ребрами. Он гордился тем, что с детства был хёну ближе остальных друзей. Замкнутый Юнги был крепко к нему привязан, а Намджун… сложную смесь чувств, которую он испытывал, было не описать парой слов. Он и восхищался его талантом, слегка даже завидуя, и хотел быть на него похожим — писать такие же глубокие тексты и так же проницательно судить о людях, как он. Юнги даже сестра до конца не понимала, но Намджун договаривал за ним фразы и удивлялся, как могут два таких разных человека думать и чувствовать одинаково. Его отдаление перед свадьбой и окончательный разрыв после гибели Юнджи нанесли ему еще одну рану. С нарастающей мучительной злобой терзая его губы, Намджун думал о том, что пережил настоящий ад, утратив разом двух самых близких людей. Юнги был жив, но для него умер! Их ежедневные встречи превратились в пытку невозможностью — обняться, поговорить, пролить скопившиеся горькие слезы… Хосок тоже близкий друг, но он не мог заменить ему Мина. Да и не очень старался. Его неизменная жизнерадостность тоже дала трещину, и он предпочел не погружаться слишком глубоко в чужое горе. Намджун не винил его. Юнги почти лежал на его руках, закрыв глаза. Его руки судорожно сжались на Кимовых плечах, губы распухли, он задыхался от этого затянувшегося поцелуя, жадно хватая воздух, когда Намджун ненадолго отстранялся. Но не делал попыток отвернуться, и Ким приникал снова и снова, уже задыхаясь и сам. Ему пришлось напрячь всю свою волю и призвать на помощь весь гнев, чтобы разорвать солено-горький поцелуй со вкусом их ненависти. Руки Юнги соскользнули с Намджуновых плеч, искусственные волосы упали на лицо, когда он отвернулся — Ким едва подавил желание отвести их и подушечкой пальца ощутить распухшие тонкие губы. В этом поцелуе совсем не было Юнджи. Она другая — если её легкая сладость сравнима с игристым вином, то Юнги похож на глоток выдержанного виски. Намджун выпил сегодня много коньяка, но опьяневшим себя почувствовал только сейчас. Он вытер губы и с усилием отвел взгляд от Миновых пальцев, бессмысленно разглаживающих ткань чулка на острой коленной чашечке. Разбитой, покрытой синяками и ссадинами под блестящим нейлоном — следами Намджуновой слепой злобы. Сколько раз он пытался заставить его на коленях просить прощения за её смерть? Презрение в глазах Юнги будило монстра, его непокорность дорого ему стоила, но Ким так и не смог добиться от него даже намека на раскаяние. «Не тебе меня судить», — эта фраза наливала его глаза кровью, служила сигналом к истязаниям, но Мин бесстрашно повторял ее снова и снова. Намджун даже во сне видел его упрямый взгляд и задыхался — сердце давало перебои. Сломать, унизить, заставить признать вину стало его целью! Он ненавидел Юнги, но тоска по нему никуда не исчезла. По тому уютному, заботливому хёну, который встречал с ним рассвет над текстом очередной песни, договаривал за него фразы, посмеивался над его неуклюжестью, сооружал фантастические бутерброды на горелке, благодаря чему они не умирали в студии с голоду… Он резался об эти воспоминания так больно, что постепенно стал их ненавидеть тоже — раз выкинуть из памяти и сердца так и не получилось. Мин все гладил свои колени, низко склонив голову, а Намджун смотрел — на его руки, большие, но хрупкие, на порозовевшую шею и часто поднимающуюся на груди шелковую ткань топа. Боль терзала его — не та, что смывается слезами, а другая, похожая на загнанный вглубь нарыв, перекинувшийся на мышцы и кости. Он никогда не сможет простить Юнги, но жизнь без него утратила оставшиеся краски. Он коротко выдохнул, отвел мешающие руки и рывком прижался к острым коленкам, обжигая их дыханием. Юнги дернулся, когда его губы мягко скользнули по голени вниз, к узкой длинной стопе. — Что ты делаешь! Намджун не ответил, все так же плавно скользя по гладкому нейлону. Его пальцы были требовательно-настойчивы, и Мин не сопротивлялся, только вздрагивал, пока он спокойно, даже методично покрывал щекотными поцелуями тонкую лодыжку, округлость колена, мягкие бедра. Такие же, как у Юнджи. Его ладонь скользнула под куцый край юбки. Мин зажмурился, ощутив их на горячей коже, возле самой грани трусиков. Его обдало стыдом, он попытался свести ноги, но Намджун не дал, мягко шепча: — Пожалуйста… Позволь мне… У него не было вариантов. Так всегда убеждал себя Юнги, напиваясь до беспамятства в те редкие вечера, когда Намджун отсутствовал, а Хосок делал вид, что не замечает пропажи бутылок виски из мини-бара. Он делал это, чтобы не сойти с ума и не удавиться на собственном ремне, окончательно уничтожив себя виной. Но кого он обманывал сейчас? Он мог бы! Кусаться, царапаться, бить — ведь у него свободны руки, а Намджун сейчас совсем не ожидает атаки. Он всегда сопротивлялся! Не потому, что это что-то изменит, даже наоборот — Хосок вздыхал, обрабатывая его раны, и советовал перестать злить Кима, хотя бы для того, чтобы остаться живым и неискалеченным по истечении этого контракта. Но он только отмалчивался, изредка шипя, когда капли антисептика щипали свежие ссадины. Безропотно позволять себя насиловать — удел подстилок, к которым Юнги никогда не принадлежал и принадлежать не будет! Но сейчас его не насиловали. — Пожалуйста… Позволь мне, — шептал Ким, целуя его дрожащие колени. Юнги старался унять дрожь, вцепившись ногтями в его плечи. Намджун никогда не трогал его так. Сейчас его руки были ласковыми и осторожными, они не хотели ни обидеть, ни унизить его… точнее, её. Сейчас Мин был своей сестрой, всегда невидимо присутствующей с ними третьей. Холодные мурашки медленно проползли по спине, и он зажмурился: сейчас Намджун не ожидает нападения и мог бы пропустить пару ударов, пока не скрутит его, как обычно, и не накажет — тоже как обычно… Мысли хаотично скакали, он никак не мог сосредоточиться. Прижавшись щекой и баюкая его, Намджун гладил плоскую под девичьим топом грудь и шептал что-то неразличимое — кажется «люблю» и «скучаю». Уже занесенная для удара рука Юнги медленно и безвольно опустилась на его широкое плечо, ощущая, как сползают с него трусики и нежные настойчивые пальцы проникают под них. Он действительно её любил, как-то отстраненно подумал Мин, ощущая почти невесомо-нежное проникновение. Член слабо дернулся и начал набухать от осторожных поглаживаний внутри. Намджун шептал нежности и целовал ему колени, которые он в панике пытался свести. От этих мягких движений, поцелуев, прикосновений по дрожащему телу разливалось тепло, оно жадно впитывало нежность, принадлежащую не ему, и потихоньку утрачивало способность сопротивляться, рваться, бежать… Юнги прикусил губу и дернулся, пытаясь сбросить с себя морок вместе с его руками, но Намджун вдруг вскинул голову от его колен и впился темнеющими без зрачков глазами, бормоча: — Нет… нет… Пожалуйста. Он не слишком крепко держал. Мин мог бы вырваться. Если бы только решился разрушить эту иллюзию — перестать послушно притворяться его любимой Юнджи… Но что-то — наверно, трусость — мешало ему это сделать. Намджун целовал ему ноги. Покрывал их бессчетным количеством прикосновений и не мог оторваться, пока Мин проклинал себя за слабость. За то, что не может сейчас открыть рот и парой слов вдребезги разбить его фантазии, позлорадствовав на обломках. Его сестра умерла, её нет и никогда не будет больше — это больно произнести, но Намджуну будет куда больнее услышать. Он знал его силу, но знал и все слабости, уязвимости — как Ким знал его, но это не мешало ему уничтожать Юнги день за днем, ни разу не пожалев… У них война, а на ней, кажется, средств не выбирают? Он нервно стиснул руки, и Ким замер, уткнувшись ему в колени. Через тонкую ткань чулок Юнги ощущал его горячие судорожные вздохи и видел, как дрожат склоненные широкие плечи. И вдруг, сам не понимая, что делает, протянул руку. Он коснулся Намджуновых растрепанных волос, неощутимо проведя по ним несколько раз, пока их гладкость не привела его в себя. Но поздно: Ким поймал его ладонь, крепко переплетая их пальцы. — Как я по тебе соскучился! — вырвалось у него, как стон. Юнги дернулся, безуспешно пытаясь вырвать руку, и чуть не вскрикнул, почувствовав, как поднимается в воздух — Намджун встал из кресла с ним на руках. Легко, как будто не ощущая веса. Мин успел только подумать, что он легко сломал бы его пополам, если бы захотел. Юбка полетела на пол, расстегнутая нетерпеливыми руками. Он раздевал «Юнджи» гораздо нежнее, чем Юнги — положив на постель, нежно и аккуратно стягивал блестящий топ, чулки, бюстгалтер… Парик Мин снял сам, испугавшись разгорающегося безумия в его глазах. Швырнул спутанное каре на пол, надеясь привести Намджуна в привычную ярость, но он только улыбнулся так, будто реально видел перед собой его сестру — по спине у Мина прошли мурашки. — Ты тоже по мне скучаешь. И не говори, что это не так. Я устал быть без тебя! Юнги ощутил, как его придавило тяжелое тело. Хриплое проспиртованное дыхание окутывало как облако — Намджун снова нашептывал ласковые слова, целуя его шею и закрытые глаза. Легкая боль проникновения утонула в этой нежности. Юнги крепко зажмурился, как обычно, чтобы не смотреть на него, но умоляющий шепот царапал ему нервы. Он вцепился в простыню, от души желая отвесить Киму здоровую затрещину, чтобы привести в чувство. Нет никакой Юнджи! Она полгода как мертва, и чем раньше он это осознает, тем ему же лучше! Лучше пусть снова бесится, бьет и насилует, чем эта безумная улыбка, как у сумасшедшего, бросающая в дрожь… неужели у него и правда съехала крыша от горя? Это уже не похоже на проклятую игру, он смотрит так, как когда-то смотрел на неё, и этот взгляд пугал Мина до того, что хотелось встряхнуть его за плечи и заорать в лицо, отвешивая пощечины! Но его руки были крепко взяты в плен чужими, горячими. Намджун толкался очень плавно, даже лениво, будто хотел продлить свою иллюзию подольше. Он был очень пьян и едва не терял равновесие, но их силы все так же были неравны — попытки Мина вырываться вызывали у него лишь укоризненное мычание. Двигаясь, он задевал что-то внутри, пуская по телу незнакомые до сих пор томные, сладкие ощущения. Минутами приходя от них в себя, Юнги обессиленно материл его, просил остановиться, но Намджуну было плевать — он пьяно улыбался, накрывал его рот очередным поцелуем, и потолок в глазах Юнги снова плыл и куда-то заваливался. Член встал, из него сочилась капельками смазка, и соски тоже стали каменными под сжимающими их пальцами. Задыхаясь, Юнги метался под ним, пытаясь отвлечь внимание от своего позора, но Намджун вдруг остановился и опустил руку вниз, между их телами. Мина подбросило на кровати, у него вырвался звук, похожий на бессильный всхлип:</i> Намджун коснулся большим пальцем набухшей чувствительной головки. Не спеша обвел ее, поднес палец к губам и слизал каплю его сока, глядя на него темными безумными глазами. — Сладко, — сообщил он. Стиснув зубы, Мин рванулся, подхлестнутый стыдом, но Намджун легко перехватил его, опрокинул обратно и навалился, жадно прижимаясь, как будто хотел слиться с ним в одно целое. — Я так скучаю… Скучаю… Этот шепот звучал у Юнги в голове набатом. Мечась в жару его тела, он не сразу понял, что его руки обхватили Намджунову шею. Я скучаю. Пусть его слова адресованы Юнджи, которой нет. Но Намджуну все равно, он окончательно потерял связь с реальностью и повредился умом — наверно, поэтому шепчет нежности, мягко и аккуратно заботясь о Юнги. И Мину сейчас с ним так хорошо, что он согласен даже быть иллюзией. Он ненавидит Кима, но вспоминает его прикосновения, когда он укрывал теплым пледом и шептал свое спокойной ночи. Желает ему смерти, но боится разрушить его хрупкие фантазии, покорно играя роль своей сестры… Намджун скользил в нем мягкими толчками, чередуя их с сильными и глубокими, заставлявшими Юнги замирать и сжиматься, когда внутри простреливало сладостью. Он приоткрыл рот, жадно хватая воздух — Ким как будто не знал, что такое усталость, а Юнги уже изнемогал. Задыхаясь под навалившимся на него крепким телом, оплетя его руками и ногами, он еще сопротивлялся накрывавшему удовольствию. Из последних сил. — Я так скучаю по тебе, Юнги… Хён… — шептал он, пока Мина трясло под ним и выгибало судорогой, как в припадке столбняка. Мышцы пульсировали, выталкивая избыток наслаждения, и он цеплялся, как за спасение, за крепкие Намджуновы плечи. И за своё имя, сорвавшееся с его губ. — Ты мой, — глухо бормотал Ким в его грудь. — Никому не отдам. Вместо неё… Он был слишком пьян, чтобы кончить сам. Вытащив обмякший член, попытался помочь себе рукой, но даже этого не смог сделать. Поэтому просто бросил затею, скатился с полуживого от усталости Мина и почти сразу отключился на краю кровати, разбросав длинные мускулистые ноги. Громкий храп вырвал Юнги из оцепенения. Он с усилием скосил глаза: Ким даже не прикрылся. Презерватив валялся на полу, а на столике стояла банка пепси, при виде которой его сухой язык машинально провел по таким же иссохшим губам. Он был измотан до предела, болела каждая мышца и каждая косточка — все тело буквально кричало, как ему плохо. «Ты мой… Вместо неё.» Юнги вздрогнул и прикусил губу, борясь с навязчивой мыслью о массивной декоративной вазе, стоящей у входа. Её можно разбить о Намджунову голову. Он давно ее присмотрел, но сейчас с горечью понимал, что скорее всего не сможет даже сдвинуть с места — как и собственное избитое и истерзанное тело. Он старался призвать на помощь всю свою ненависть, уговаривал себя подняться и идти, но сознание мутилось. От мысли, что он не сопротивлялся и в каком-то тумане послушно позволил Намджуну трахнуть себя (и даже кончил под ним!), его желудок подкатил под горло — Юнги повернул голову набок, стараясь пореже дышать. Звучный храп Кима пыткой отдавался в ушах. Как он вообще докатился до такого, вяло думал Мин, снова терпя неудачу в попытке поднять свинцовое тело. Трахаться с ним, пытаясь заменить невесту бывшим лучшим другом… Он бы плюнул ему в лицо, если бы только был в силах. Но сил не было — только горечь во рту, дикая жажда и усталость. На полу раскиданы чулки, женский топ, юбка — Хосок будет в шоке, лучше ему не видеть этого… Куда бы ему самому исчезнуть, чтобы больше не видеть никого из них? Юнги моргнул — картинка перед его глазами вдруг раздвоилась. Интересно, нет ли у него сотрясения, без интереса подумал он, вспомнив удар по лицу. Тошнота подкатывала, усиленная головной болью, а веки стали вдруг очень тяжелыми. От слабости он закрыл глаза — всего на секунду, не больше. А когда открыл их снова, в окне уже слабо брезжил дневной свет.

***

— Как ты мне это объяснишь, Хосок? Намджун не удержался, швырнул в него бумаги. Чон инстинктивно дернулся — белые листы разлетелись по всему кабинету, усеяли пол. Размашистая подпись Юнги красовалась почти на каждой странице, а над ней — много-много пунктов и строчек, аккуратно разделенных, пронумерованных и отбитых друг от друга. Его контракт. — Но я же не… я ведь его не… — пролепетал Хосок, белый от страха. — Но все равно пойдешь под суд как соучастник, — улыбнулся Ким, хищно собирая вокруг рта морщинки. Хотя смеяться ему совсем не хотелось. Он был в таком бешенстве, что Чон опасливо, по шажочку стал пятиться к двери, видимо надеясь удрать, если он отвлечется. Не вышло, Намджун рванул за воротник, отбрасывая на середину комнаты. Плевать на суд! Даже если он все потеряет и сядет за решетку — плевать! — Я тебе не Юнги! — вскрикнул Хосок, дрожащими руками стягивая разорванный ворот рубашки. — Не смей меня трогать! — Закрой. Свой. Рот. Он выдохнул это прямо в растерянное напуганное лицо, подходя вплотную и кладя тяжелые руки на плечи. Его глаза горели адским огнем — Хосок содрогнулся и опустил свои. — Принеси мне из сейфа документы Юнги и его телефон. Чон вздрогнул. А потом с неразборчивым верещанием одним движением стряхнул Намджуновы руки со своих плеч, оттолкнул его, выломился в дверь и понесся по коридору сломя голову, слыша за собой тяжелый топот. Он заскочил в номер, едва успев повернуть ключ, как дверь затряслась под мощными ударами. — Я вызову полицию! — голос от страха сел и получался какой-то неразборчивый писк. — Тебя посадят, псих! Тем более сейчас, когда у него на руках все документы и доказательства! — Как?! Тяжелая дверь затряслась сильнее, послышался треск, и Хосок сжался, боясь, что петли не выдержат и сейчас сдадутся, оставив его на расправу вырвавшемуся на свободу монстру. — Так! — прокричал он, сжимаясь в комочек и закрывая уши, чтобы не слышать. — Он зашел, пока я спал, взял всё из сейфа и сбежал! Удары прекратились. Сквозь заполошный грохот сердца он слышал шаги и женский возмущенный возглас «Совсем с ума посходили!» Намджун что-то рычал ей в ответ. Хосок дрожал, сидя на корточках у двери. Если Кима явятся арестовывать, что будет с агентством? С другими исполнителями и с ним, концертным директором? Может ли быть так, что его тоже будут судить? Он ведь знал о том, что творилось между Намджуном и Юнги… Но несмотря на терзающий страх и вину, все равно находил в себе силы радоваться, что Мину удалось вырваться из ада. Хосок виноват только в том, что не помог ему это сделать. Но что он мог, запуганный Намджуном и зависимый от него? На негнущихся ногах Чон поднялся, слыша за дверью отдаляющиеся препирательства, ругань и угрозы позвонить в полицию от администраторши гостиницы. Подошел к окну: так и есть, Юнги выбрался по козырьку подъезда и спрыгнул за углом на газон, поэтому не проходил мимо ресепшен и не попал на камеры. Сознательно или нет, но Хосок все же поспособствовал этому, бронируя номера на первом этаже! Может, Мин вспомнит об этом, когда будет давать против них показания? Хосок оперся на подоконник и чуть не застонал: у него престарелые родители и молодая жена, неужели суд не примет это во внимание?.. Юнги жалко, Намджуна тоже, они все-таки с детства вместе, одной компанией. Но почему он должен отвечать за чужие преступления? Хосок осторожно прислушался: в коридоре было тихо, а значит, Намджун ушел. Не в его характере сидеть и караулить. Повезло, что администратор прибежала на крики. Чон содрогнулся, подумав, что было бы, если бы он выломал дверь. Тихо-тихо щелкнул он замком, осторожно высунул голову в щелку — никого. Он быстро прикрыл дверь и тенью проскользнул в комнату, к массивному сейфу. Вывалив из него пачку бумаг, Хосок оглянулся в поисках зажигалки. Намджун вечно оставляет свои везде, а как надо, так черта с два найдешь… Вот она! Бегло просмотрев бумаги, он сгреб их как попало и скомкал, зашвыривая обратно в металлический сейф и чиркая кремнием. Хосок с неимоверным облегчением смотрел, как они занялись, слабо освещая комнату. Резко потянуло дымом. Улики против них с Намджуном горели, на глазах рассыпаясь серым пеплом. Теперь Юнги, даже если и захочет, ничего не сможет подтвердить. В спешке он не взял главных доказательств, и они остались здесь, в сейфе… Чон удовлетворенно следил, как тают струйки серого дыма. Он распахнул форточку во всю ширь. В коридоре снова хлопали двери, слышались испуганные вопросы стаффа. Кто-то уже робко стучался к нему. — Вы не знаете, что горит, Хосок-оппа? — в дверь просунулось испуганное смазливое личико менеджера. — Нет, — спокойно ответил он. — Понятия не имею. // Юнги не было. Намджун с размаху бросился на смятые простыни, пытаясь переварить это, но мозг отказывался воспринимать простой факт: его нет. Он скрипнул зубами, раня ногтями собственные ладони - так сильно сжал кулаки. Теперь они вряд ли когда-нибудь увидятся вновь, хотя стылая постель еще помнила отпечаток Минового тела, и вещи валялись в шкафу бесформенной перерытой горой. Разве не этого Намджун хотел - никогда больше его не видеть?? Но сейчас он ощущал себя так, будто мир рухнул, а в груди пробили огромную черную дыру. Юнги не вернётся больше, а значит, смысл жизни Намджуна тоже закончился - ведь он и жил-то последние полгода только для того, чтобы сделать ему больно! Всё было на месте, недоставало лишь куртки, кепки и наушников С недоумением наморщив лоб, он вспомнил вдруг, что подарил их Юнги на день рождения два года тому назад. Они были бедны тогда, до хороших заработков было еще далеко. Потом все изменилось, постепенно они смогли себе позволить гораздо больше, но Мин упорно продолжал носить подарок, игнорируя все смешки Хосока по этому поводу - наушники путешествовали в кармане его сумки, кочуя из отеля в отель, из самолета в самолет, намотав уже много километров. Намджун перестал видеть их на нем только полгода назад, после смерти Юнджи. Зачем Юнги понадобилась эта совершенно бесполезная дешёвая китайская поделка?.. «I miss you», было криво и с ошибками написано на них. Это он точно помнил.