I miss you

— Хён? — осторожный шепот. — Ты спишь? Он не спал. Но отозваться значило бы, что Чонгук сегодня не уйдет. Он всегда норовил остаться на ночь, а утром приготовить им завтрак, а Юнги, наоборот, ненавидел спать вместе — чтобы кто-то видел его опухшее лицо и лохматые волосы. Фу! Но Чонгуку по-извращенски нравилось просыпаться рядом с ним. Гладящая бедро рука приводила Мина в раздражение, и он едва сдерживался, чтобы не повернуться и не рыкнуть: сколько можно-то? Но тогда пришлось бы «проснуться», и только это было причиной, по которой он терпел и не шевелился, прикрыв глаза. Чонгук действительно бывает немного утомителен, когда дело касается секса — ему девятнадцать, он ещё не натрахался, и Юнги частенько ощущает себя рядом с ним если не старым, то хорошо так пожившим в свои двадцать семь. Но зато Чонгук никогда ничего не сделает без его разрешения, желание Юнги для него закон, а нежелание — табу. И это — та самая причина, по которой их встречи всё ещё продолжаются, а не ограничились единственной проведенной вместе ночью, как было с парнями до него. Крепкая горячая ладонь на его бедре продвинулась ещё выше, и Юнги слегка заерзал — не хватало ещё, чтобы Чонгук коснулся не опавшего до конца, все ещё твердого члена и понял, что хён не кончил. Такое у него бывало, случилось и на этот раз — то ли он слишком устал сегодня, то ли слишком много выпил после трехчасового выматывающего концерта. Но Чону этого не объяснишь. Он почему-то упорно не желает понимать тот факт, что не кончать каждый гребанный раз для его хёна нормально, и дело тут совсем не в нем. Юнги просто трясло от раздражения от его вопросов «что для тебя сделать, хён» и «как о тебе позаботиться, хён» каждый раз, как они трахаются! Стоя потом под теплым душем, он каждый раз обещал себе, что больше на Чонгуковы звонки отвечать не будет. Но тот был настойчив, к тому же каким-то непостижимым образом разнюхал, где Юнги живёт. Мин оправдывался сам перед собой тем, что не хочет, чтобы его адресок скинули толпе озабоченных фанаток — из мести, например. Но правда была в том, что Чонгук никогда бы такого не сделал, и Юнги это прекрасно понимал. И настоящая причина, почему он, несмотря на все претензии к парню, все-таки не отказывался от встреч с ним, состояла совсем в другом, и её Юнги не решался озвучить даже в мыслях. Эта причина была — его одиночество. Фанаты никогда не видели его лица, скрытого за маской и черным капюшоном. Никто не знал, как он выглядит, кроме директора агентства Бан Шихека и Ким Джиу́, его менеджерки. Это было частью контракта, и ещё и поэтому он вынужден был так оберегать свою анонимность. Только эти два человека, которым он доверял, были в курсе, кто он такой и через что ему пришлось пройти, прежде чем стать известным. Они же помогли ему нанять адвоката и восстановить документы, оставшиеся в сейфе «Ким Интертаймент». Предлагали подать на агентство Намджуна в суд, но Юнги отказался наотрез — мысль о том, чтобы снова встретиться с ним лицом к лицу, вселяла в него настоящую панику. Не для того он по крупицам восстанавливал свою жизнь, чтобы разрушить ее снова! Юнги понятия не имел, что выкинул бы Ким, если бы они увиделись сейчас, спустя семь лет. Но они не увидятся, а значит, и думать об этом нечего. И его мысли вновь вернулись к лежащему рядом Чонгуку. Ему нравилась власть над этим парнем — дерзким, горячим, татуированным, но стеснительным и добрым внутри. Он специально дразнил его и злился, что с некоторых пор не удается заставить Чонгука сорваться и надавать хёну пощечин, взять его жестко, может, даже силой. С ним Мин только играл в покорного, но на самом деле оба они знали, кто главный в их игре. Это давало Юнги ощущение контроля, уверенности… только он хотел бы совсем другого! Они познакомились полгода назад в одном закрытом клубе. Юнги ещё удивило, как попал туда этот студентик, поплывший с пары шотов. Да, Мин за ним наблюдал, но больше от скуки. Буквально на секунду он отвлекся, размышляя, вызвать ли такси или побыть ещё немного — как на его плечо опустилась рука, и он, обернувшись увидел эту нахальную, обманчиво-милую улыбку: «Привет, малыш!» Он так и сказал. Малыш! Мин фыркнул, сбрасывая со своего плеча горячую ладонь: «Малыш у тебя в штанах». Но Чонгук на это лишь разулыбался ещё шире и ещё нахальнее: «Хочешь на него посмотреть? А может, не только посмотреть?» — и поиграл бровями. «А тебя не смущает, что я старше тебя, школьный ты террорист?» «Ну и что?» — был невозмутимый ответ. — «Мне нравится, когда парень постарше слушается меня… Особенно такой дерзкий парень, как ты!» Рука Юнги уже поднялась для крепкой затрещины этому зайцу-переростку, но была перехвачена у самой скулы сильными пальцами — будто в тиски угодила. «Отпусти», — прошипел он, морщась и напрасно пытаясь ее выдернуть. Но Чонгук, темнея весёлыми бесстыжими глазами, сделал нечто невероятное: прижал его запястье к своей щеке, провел по горячей коже, слегка колющейся невидимыми щетинками (окей, убедил, что уже взрослый!) — а потом мягко опустил к губам и прижался к бьющейся под белой кожей голубой жилке. Юнги опять дернулся, но уже гораздо слабее: его ноги мгновенно стали ватными, а низ живота потяжелел: запястья были его слабым местом, его чертовой эрогенной зоной, в которую этот наглый мальчишка случайно угодил. «Так что… хён?» — с издёвкой осведомился он, пока Мин упорно тянул свою руку, стараясь незаметно перевести потяжелевшее дыхание. — «Это очень унизительно для тебя — хотеть школьника?» Мин хотел ответить что-то едкое, но растерялся — Чонгук, вдруг шагнув вперёд, оказался едва не на целую голову выше него. Все ещё не отпуская его руки (Мин вдруг осознал, как смешны его попытки вырваться) — он наклонился, вглядываясь в мятежные лисьи глаза: «Будешь послушным, хён?» И Юнги был. Всю ночь, пока Чонгук раз за разом брал его, доказывая, что он уже взрослый. Не обращая внимания на стоны и сбивчивые просьбы — то ли остановиться, то ли продолжать. С ним он ощущал себя беспомощным, от него ничего не зависело — только от Чона, который пользовался им для собственного удовольствия, одновременно утоляя и в нем эту потребность — быть использованным. Чувство полного удовлетворения, так редко его посещавшее, в ту ночь накрыло Юнги словно одеялом, пока он утомленно сопел Чонгуку в плечо. Все было просто отлично в первые месяцы! Они встречались, доставляли друг другу удовольствие и расставались на целые недели без лишних вопросов и фальшивых разговоров. Обоих полностью это устраивало, но потом Чонгук зачем-то в него влюбился. Юнги запомнилось одно утро — он стоял под душем, откинув голову назад, и водил по волосам, споласкивая их от шампуня. Вдруг почувствовав чье-то присутствие, он открыл глаза и сматерился от неожиданности: Чон стоял совсем рядом, у стеклянной дверки душевой, и пялился в упор. Словно никогда не видел, рассматривал худое, узкое и угловатое тело хёна, шрам после аппендицита на его животе, небольшой мягкий член, и взгляд его был не похотливым, а каким-то задумчивым. Смутившись и оттого разозлившись, Мин показал ему средний палец. Он поспешил закончить мытье, выключил воду и мгновенно замотался от шеи до коленок в огромное махровое полотенце, делавшее его крошечным. Настрой на утренний секс испарился, и он, сославшись на срочную работу, быстро выпроводил Чонгука, все ещё смотревшего на него так же задумчиво. Юнги тогда был уверен, что он больше не напишет. Он знал этот типаж качков, ночующих в тренажёрке — для них красивое тело на первом месте, и своё и чужое. Теперь, когда Чонгук из девственника преобразился в умелого любовника, ему будет нетрудно найти кого-то получше нескладного Мина, к тому же на восемь лет его старше. А Юнги — опять искать парней на одну ночь. Как же это утомительно и как осточертело! Тем более что большинство из них не могут похвастать адекватностью, а ему такое ни к чему. Всё же он теперь какая-никакая, а знаменитость. Но Чонгук внезапно написал спустя пару дней молчания. Он предложил встретиться в баре, что было совсем ему несвойственно, и, пока им несли чистый виски со льдом, без всяких предисловий с размаху огорошил: «Я, кажется, влюбился, хён». «Эээээ… Поздравляю?» — протянул Мин с удивлением, но и не без доли раздражения — всё же они не друзья, чтобы делиться радостями и печалями. Такого их формат не предполагал. — «Совет да любовь, ты это хотел от меня услышать?» Ему действительно было сейчас немного не до задушевных разговоров и обсуждения чужой личной жизни. Запись, фотосессия, интервью, и всё это только вечером, а перед этим была большая, на пять часов, дневная репетиция. Выпить и свалиться с ног — вот чего ему хотелось бы! Он и в бар-то приехал только за этим. Ну, может, ещё немного из-за того, что у Чонгука по телефону был непривычно взволнованный голос. Но сейчас он смотрел на хёна мрачно, как на безнадёжного идиота. Улыбчивая официантка как раз ставила перед ним бокал с виски, и он залпом осушил его, буквально выхватив из рук. «Какой нахрен совет, хён?!» — почти прорычал он. — «Я влюбился в тебя!» Мин на секунду завис. Моргнул. Проследил глазами, как такой же бокал плавно опускается на стол рядом с ним, и тоже потянулся к нему, даже не скривившись от резкого вкуса алкоголя. Они проговорили тогда часа четыре и сошлись на том, что всё будет как раньше, без ненавистной Юнги романтики и обязательств, но спать решили только друг с другом, без параллельных парней и девушек. Мину это было только на руку, с его графиком ему все равно не до поисков. Единственное, что раздражало — что Чон выторговал себе право заботиться о нём, а понимал он эту заботу весьма широко, от навешивания ему на дверь пакетов с китайской едой до абсолютно уже бесячих сообщений с просьбой одеваться теплее. Но это можно было бы пережить, если бы в постели у них всё оставалось по-прежнему. Если бы. Юнги всегда нравилось это ощущение, когда парень гораздо младше подчиняет его себе, он скучал по тому дерзкому кексу из клуба, с которым познакомился. Тогда Чонгук тоже любил пожёстче, а сейчас никак не мог переступить через себя и причинить любимому хёну боль. Юнги терпел, стараясь не быть совсем уж конченным мудаком, но потом его прорывало. Как ни удобны эти отношения без претензий и мозговыноса, но зачем это всё, раз он не может получить того, что ему нужно! Он устраивал скандалы. Выгонял Чонгука, швырял ему вслед что-нибудь из вещей или посуды. Иногда пытался драться — тогда у младшего, недавно ставшего кандидатом в мастера по боксу, презрительно кривилось лицо и дрожали брови. Он молча уходил, аккуратно закрывая за собой дверь, и каждый раз Мин думал, что это — всё. И нажирался потом в сопли, думая, что Чонгук в общем-то единственный, кто его терпел. Не будь его — пожалуй, «талантливый композитор, восходящая звезда хип-хопа» (как именовали его таблоиды) остался бы совсем один. Но потом они мирились. Чонгук изобретал способ пересечься где-нибудь без ущерба для гордости старшего, становившегося более сговорчивым по мере того, как копилось желание. И все заканчивалось как обычно — жарким примирением у Юнги дома. Только лёжа после всего у него на плече, Мин снова думал о том, что в который раз дал слабину. Ведь всё происходящее между ними неправильно. Ни он не получает желаемого, ни Чонгук. Тот явно надеется отогреть его своей любовью, приручить, избавить от потребности в боли, но только зря старается. Юнги никогда не ответит ему взаимностью — просто не сможет. Он сломан ещё семь лет назад, а лимит его любви на целую жизнь вперёд исчерпан. … — Оставь, — ему всё-таки пришлось «проснуться» и отбиваться от настойчивых рук. — Я, вообще-то, сплю уже! И у меня завтра важная встреча! — С кем? — поинтересовался Чон, не прекращая целовать его шею (Юнги зажмурился и схватился за его плечи, сильнее откидывая голову назад). — Продюсер… из топового китайского агентства. Не хочу хвастать заранее, но, кажется, нами заинтересовались. Шихёк-ши всю неделю ходил скрестив пальцы, чтобы его не спугнуть! — и еле заметная самодовольная улыбка скользнула по его губам. — Тобой заинтересовались, — поправил его Чонгук, тоже довольно улыбаясь. — Тобой, хён, потому что ты так же талантлив, как горяч. — А ты льстишь тонко, как бульдозер, — выдохнул Юнги, бессознательно выгибаясь ему навстречу, пока игривые губы скользили по его груди вниз, захватывая розовую ореолу. — Но… Это не значит, что я пойду у тебя на поводу… Я должен быть завтра в форме… Аааах! — Чем это помешает твоей форме? Не будут же тебя трахать на этой встрече, хён? — выдохнул Чонгук ему в грудь, бесцеремонно вытряхивая его из пижамы и жадно прижимая к себе, дрожащего и теплого. — Эй, следи за языком! — приглушённо возмутился Мин. — И мне холодно, слышишь! — Сейчас согреешься, — пообещал Чонгук, нахально разводя в стороны его коленки и пристраиваясь между них. Он знал, что это возмущение просто часть игры, и почти сразу ощутил, как Юнги тает, расслабляется, перестает сопротивляться. Тонкое тело ладно и правильно помещалось в руках, и уже никакие слова не имели значения, когда губы хёна раскрылись, чтобы ответить на его поцелуи. Он вошёл медленно и осторожно, чувствуя каждый его вздох, биение сердца и лёгкую дрожь. Глаза Мина закрылись как будто в истоме, и Чонгук, начиная плавно двигаться, прошептал ему в ухо: — Мой хён самый лучший. Не волнуйся ни о чем, пока я с тобой. Завтра ты сразишь этого самого продюсера наповал, Юнги! Я тебя люблю.

***

Парень был красивым. Невысокий, но очень стройный, с прелестными пухлыми губами и глазами необычной милой формы, словно из аниме. И все шло просто прекрасно: несколько бокалов вина, танец в уютной кабинке закрытого клуба, разжёгший вожделение, и наконец, десерт — эти самые пухлые, сочные губы на его члене. Ему действительно было хорошо. Прямо сейчас он не хотел ни о чем думать, и это ему удалось. Нет ничего лучше умелого минета, чтобы прогнать все тягостные мысли «методом высасывания». Гортанно простонав, Намджун благодарно излился парню в рот (тот все проглотил) и без сил откинулся на мягкие подушки дивана, указав ему на кресло рядом: — Отдохни. — Как скажешь, милый, — промурлыкал тот, проигнорировав жест и бесцеремонно забираясь ему на колени. — Ты возьмёшь нам ещё выпить? И какой-нибудь закуски! Изящным жестом взяв со столика меню, он принялся его листать — анимешные глазки жадно бегали по строчкам с самыми дорогими коктейлями. — Хочу вот это и это, малыш, — наманикюренный пальчик ткнул в картинки. — Только не говори, что мне хватит, иначе я решу, что ты просто жадина. Может, креветки? Ким поморщился. Текшая по телу истома замедляла его мысли, но чужая бесцеремонность все равно грубо врывалась в них, вызывая одно-единственное желание — убрать подальше этот источник раздражения, пока настроение окончательно не упало. — Или кальян? — живо продолжал парень, не замечая перемены в воздухе. — Я ни разу его здесь не пробовал, но, говорят, он великолепен! Ким медленно полез в карман за бумажником — тот нашелся не сразу, и Намджун несколько раз про себя проклял любителя кальяна за изгаженный кайф. Нет чтобы хоть притвориться не-шлюхой — клянчит плату за свои услуги прямо не отходя от кассы. Но если бы он умел себя вести, а не только сосать, то явно продвинулся бы в жизни повыше клубной бляди. Так что все логично, в общем-то. Лицо парня просияло, когда он увидел, какие купюры отсчитывают ухоженные пальцы Кима. На среднем он заметил кольцо — массивное, из белого золота или платины (парень ещё плохо разбирался в дорогих вещах, но усердно в этом практиковался), а на нем гравировку. Что-то неожиданно банальное, то ли «I love you», то ли «I miss you» — он толком не разглядел. — Вот, купи себе что хочешь, — устало проговорил Намджун, не слишком вежливо суя ему в карман деньги. — А я что-то утомился. Хочу побыть один. — О, спасибо, малыш! Ты так щедр! — Пожалуйста. А теперь исчезни, ты мне надоел. Красивое лицо скривилось. Молча и не глядя на него, парень принялся собирать свои разбросанные манатки и, наконец, выбрался за дверь приват-кабинки, мстительно не закрыв ее за собой. Ким со вздохом откинулся, потёр шею, сделал глоток вина и поморщился: — Гадость какая. К напитку это не относилось. Блаженная лёгкость в теле и в голове испарилась, взамен неё пришло еле уловимое гадкое послевкусие и досада. Хотя он и осознавал, что сейчас не время для выпивки — всего через пару часов у него очень (очень!) важная встреча — но всё-таки нажал кнопку, вызывая официанта. Попросил принести чистый виски и медленно выпил, стараясь не замечать едкого привкуса дыма. Невыносимо было сидеть вот так в тишине, почти физически чувствуя, как ползут минуты, приближая его к встрече, которой он так хотел и так боялся. Прямо хоть зови ту шлюху назад, чтобы хоть кто-то разбавил одиночество… Он против воли вспомнил пухлые щеки парня и его просвечивающую розовым кожу на локтях и коленках. Чем-то отдаленно похож на Юнги. Впрочем, у Намджуна все шлюхи чудесным образом были похожи на Юнги. Совпадение, не иначе. Он рассеянно скользнул глазами по комнате и вдруг заметил, что на плазме все ещё мелькает без звука фильм, включенный пятнадцать минут назад для разогрева: огромный качок доставлял удовольствие хрупкому темноволосому парню, положив его на спину. На миг зависнув, Ким следил, как белые тонкие руки в экстазе обвивают массивную шею. Камера приблизила круглое лицо с зажмуренными от наслаждения лисьими глазами и полуоткрытыми в немом стоне аккуратными губами. Намджун несколько раз медленно моргнул — показалось. И раздражённо ткнул в кнопку пульта. Экран погас. Интересно, какой сейчас Юнги? Сильно ли изменился? Забыл ли прошлое? Ким в тысячный раз задавал себе эти вопросы и не знал, чего хочет больше — чтобы он забыл или чтобы помнил. Тогда ему было все равно, а сейчас каждое слово и взгляд из памяти ранил застрявшими под кожей осколками. Четыре гребанных года без возможности увидеть, услышать голос, почувствовать его тепло — как будто Юнги тоже умер. Ему много раз снилось это, и он всегда просыпался в холодном поту, чувствуя, что не сможет дышать, если это вдруг окажется правдой. Но он ничего не знал. Юнги словно провалился — не оставил ни следа, ни зацепки. Он явно хотел умереть для него, и Намджун, отрешённо выслушав рассказ Хосока об очередной неудаче в поисках, опять срывался и напивался допьяна. Однажды Чон даже силой вытащил его к психотерапевту, но и это не принесло облегчения — он так и не решился рассказать доктору правду о себе и Юнги. О снах, в которых, мучая его, поочередно являлись то Мин, то его сестра. Просыпаясь, он никогда не мог вспомнить, как выглядела и что говорила его невеста. Но Юнги был куда реальнее — обнаженный, теплый, он отдавался Киму уже не по принуждению, а сам. Его стоны звучали в ушах, а руки уже не отталкивали, не били, а наоборот, обвивали, притягивали ближе. Он чувствовал во сне, как Юнги дрожит от подступающего оргазма и шепчет его имя, мягко и ритмично сжимаясь внутри. «Я соскучился, Джун-а! Я так соскучился по тебе!» Все эти четыре года Намджун его искал. Это было его занятие, смысл его жизни, потому что прежний был утрачен. Музыка, раньше крепко державшая его на плаву, стала обязанностью — просто бизнес, просто заработок, который он весь тратил на поиски. Он сменил имя, объездил весь мир, основал музыкальную империю — и всё это только для того, чтобы чисто случайно обнаружить Юнги здесь, в Америке. Почти на краю земли. Он знал, какая у него мечта, и знал, что Мин, где бы ни был, будет пытаться ее воплотить. Хосок устраивал кастинги, на которые валили толпы начинающих музыкантов, молодых и постарше, талантливых и не очень. Так они сделали несколько очень удачных открытий по всему миру, заключили десятки выгодных контрактов и вывели свое агентство в двадцатку крупнейших игроков на азиатском рынке, но это всё было не то. Господин Чжоу (так теперь Намджун себя именовал) тщательно скрывал свое настоящее имя, никогда не появлялся на публике и не позволял этого делать Хосоку, но все равно ни один из его просмотров за все годы не посетил никто похожий на того, кого он ждал. Все произошло совсем случайно. Но если точно знать, что случайностей в мире не бывает, то им с Юнги, видно, наверху написано было ещё раз встретиться. Неделю назад, будучи в Канаде, он переключил в машине радио на какую-то местную задрипанную частоту, и салон напополам с шипением вдруг наполнил до боли знакомый голос. Первые же звуки ударили его точно током — Ким шарахнул по тормозам и прижался к обочине, не обращая внимания на то, что ему негодующе сигналили со всех сторон. Долго-долго он просидел оглушённый, с колотящимся сердцем, до конца не веря и радуясь, что никто не видит за тонированными стеклами, как трясутся его скрещенные на руле руки. Узнать название радиостанции, поднять эфирную сетку и найти имя исполнителя заняло ровно пятнадцать минут. Сложнее было поладить с его агенством — Бан Шихёк сперва отнесся недоверчиво к тому, что его хоть и перспективным, но ещё довольно малоизвестным проектом «Agust D» вдруг заинтересовалась такая акула музыкального рынка, как господин Чжоу. Но не прошло и нескольких дней, как он сдался под напором Намджуна и предложенных ему очень интересных условий сотрудничества. От Юнги все это хранилось в тайне — Ким сумел убедить Шихёка, что не хочет его обнадёживать заранее. Знакомство и подписание контракта назначили на сегодня. Сегодня он увидит Юнги и узнает, помнит тот или всё забыл. До чего же медленно тянется время!

***

Он чуть не опоздал. Заметив только краем глаза, как мелькнула черная кепка с колечками и глухо хлопнула дверь, Ким буквально пронёсся следом — мимо красного возбужденного Хосока, учившего громко хохочущую Джиу жонглировать апельсинами, мимо Шихёка, пьющего брудершафт с по-прежнему полным достоинства Сокджином, и всех остальных, смешавшихся в пёструю веселую толпу, в которой он едва не упустил Юнги. Вечеринка по случаю подписания международного контракта была в разгаре. Само подписание прошло лучше не бывает — хотя бы потому, что Мин на него тоже опоздал, попросив представлять себя Шихёка. Ну, и потому, что почтенный директор, поняв, кто скрывался за псевдонимом «господин Чжоу», не был шокирован и даже слишком удивлён. Ким заранее предвидел такую его реакцию, прописав агентству щедрое вознаграждение. Но ему все равно больше пришлась по нраву девчонка-менеджер, эта самая Джиу — она просто испепелила его взглядом, услышав имя, и за весь вечер ни разу и близко не подошла. Конечно, он оставит её работать с Юнги. А о лояльности позаботится Хосок — первоклассный бабник и угодник, владеющий искусством охмурять каких угодно неприступных барышень. Впрочем, он, кажется, уже позаботился. Только с Юнги ему не поможет никто, даже сам господь бог. Узнав Намджуна и поняв, что оказался в западне, он сбежал, только его и видели. Мелькнула черная кепка с колечками, хлопнула дверь. На улице стлался молочный туман. Нырнув в него, он явно надеялся быть в безопасности, потому что от самого крыльца рванул бегом. Сырая плотная мгла приглушала звук шагов, но Ким, словно дикий зверь, не отставая, шел по его следу по теплу и запаху, который не забыл. Все это до жути напоминало охоту, но он не мог его упустить! Это все равно что умереть от жажды, видя в десятке шагов ослепительно сверкающую и чистую гладь реки. …Мин, задыхаясь, влетел за угол дома. Сердце колотилось, он чуть не падал и без сил прислонился к стене, рванув из кармана телефон. Торопливо вызывая такси, он все время оглядывался, а тревога внутри буквально надрывалась, воя сиреной. Казалось, что никто за ним не гнался, но он все равно буквально спиной ощущал его присутствие и содрогался. Хоть бы скорее приехала машина! Он не чувствовал бы себя таким испуганным и беззащитным здесь, среди тумана на темной улице. Что скрывать — внезапное явление Намджуна потрясло его сильнее, чем он мог себе представить. И, ещё задыхаясь после сумасшедшего бега, грозя выплюнуть лёгкие, он снова и снова мысленно спрашивал — от него убегал или… от себя? Скорее бы очутиться в тепле и безопасности своей квартиры! Он резко повернулся и буквально столкнулся с Намджуном. Тот шел за ним, прячась как преступник, и Юнги испугался, словно и правда увидел у своего лица пистолет. Но лишь на секунду. Почти сразу же в нем поднялась давнишняя ненависть, нисколько не заглушенная прошедшими годами, и страх исчез — его затрясло от ярости и сладко-злобного предвкушения. — Не подходи, — хрипло сказал он, сжимая и выставляя перед собой кулаки. — Иначе придется немного подправить нос нашему свежеиспечённому бизнес-партнеру! Ким кивнул в знак согласия и подошел к нему вплотную. Странно было его лицо, когда он молча наступал — не качаясь, как будто сразу протрезвев, — а Юнги, забыв про свои угрозы, пятился, пока не уперся спиной в стену какого-то дома. Лицо Намджуна медленно наклонилось к нему и вдруг качнулось в сторону, встретившись с его ладонью. Треск пощёчины показался оглушительным посреди ночной улицы, во влажном тумане, какой бывает только поздней осенью в Нью-Йорке. Он стлался белесо и низко, все вокруг было окутано им, так что Юнги не видел даже крыш домов — ничего, кроме глаз Намджуна, неотрывно устремленных на него, и вспыхнувшего горячего пятна на его щеке. — Бей сильнее, Юнги. Он последовал совету. Бил еще и еще — беспорядочно по лицу, плечам, груди, животу, с радостью слыша болезненные выдохи и шипение Намджуна, который не защищался, только уклонялся. Запыхавшийся Мин удвоил усилия, стараясь наносить направленные резкие удары, но усталость уже дала о себе знать — он словно со стороны слышал громкое хриплое дыхание и не сразу догадался, что оно его собственное. Словно он убегал от смертельной опасности, но все-таки не смог спастись. И уже понимая, что гибнет, почти повис на Намджуне, перехватившем его занесённую для удара руку. Ловко дёрнув, он буквально впечатал Юнги в себя — руками вокруг тела, грудью к груди и носом в шею. Лишившись таким образом возможности бить, Мин попробовал брыкаться, но и это довольно быстро прекратилось — с каждым движением его позиция ухудшалась, а Намджун становился все больше, ближе, теплее, успокаивающе шептал что-то, и запах его парфюма вызывал у Мина усталую ненависть. Он не замечал, что жадно втягивает его всей грудью, пока его жмут все сильнее — к колющемуся под распахнутым пальто свитеру, подорожником к растерзанной душе. Бесшумно подъехавшее такси не смогло пробить своими фарами густой туман. Просто расплылись во мраке жёлтые кляксы света, на которые не обернулись два замерших в объятиях друг друга парня. — Это за тобой? — шепотом спросил Ким. — Да. — Мне тоже в ту сторону, — ляпнул он совсем по-дурацки, наивно надеясь, что это прокатит — будто вернувшись в их старые добрые, когда сыпал глупыми шутками, чтобы вызвать на губы хёна крохотную улыбку. Хорошая попытка, но старые добрые минули безвозвратно. Поэтому: — Нет. До Юнги, видно, ещё не дошло, что его, проискав четыре года на земле и под ней, не отпустят теперь ни за что. Поэтому: — Да. Но в конце концов всё же дошло, наверно. Потому что на это он уже ничего не возразил. Так и не отцепившись друг от друга, под подозрительные взгляды водителя они ввалились на заднее и всю недолгую дорогу промолчали — говорить было не о чем и нечего. Рука Мина лежала на Намджуновой руке, пробирая её холодом. Им не понадобилось ехать на лифте. Юнги потянул его, машинально нажавшего блестящую кнопку, и молча увлек вглубь коридора, к неприметной массивной двери без номерной таблички. — Предпочитаю жить на первом. Мало ли что. Чтобы можно было сбежать через окно, как четыре года назад — осталось неозвученным, но Ким понял и так. И вместе с раскаянием ощутил приступ раздражения: специально напомнил об этом! Ткнул глумливо, будто он мало проклинал сам себя за то, что творил тогда. Вместо ответа он грубо прижал Юнги, впиваясь в его рот и получая в ответ неслабый пинок по голени. Так, пинаясь, кусаясь и яростно целуясь, они и ввалились в квартиру на ощупь, не зажигая свет. У Мина кружилась голова то ли от выпитого, то ли от его запаха, и он даже не находил сил ненавидеть себя за то, что весь дрожит от желания и предвкушения. Но жадные руки Намджуна уже сбросили с него куртку, бесцеремонно швырнув ее на пол, расстегнули рубашку и сомкнулись на горячей коже плотно, хищно. Он прижал его спиной к себе, но если бы не он, Юнги прижался бы сам — до того вдруг испугался хоть на мгновение перестать чувствовать его всем телом, каждой клеткой. Все, что разделяло их, вдруг исчезло, они были одни, без Сокджина, Хосока, самодовольного Шихёка, исходящей беспокойством Джису. И даже тень Юнджи, всегда незримо стоявшая между ними, отступила — Юнги не чувствовал ее взгляда из темноты, пока Намджун, путаясь в пуговицах, срывал рубашку и дрожащими руками водил по его телу, недвусмысленно подталкивая в сторону комнаты. Но он вдруг уперся и вывернулся, сбрасывая его руки — отчасти в пику, отчасти потому, что снова захотелось взглянуть ему глаза перед тем, что сейчас между ними случится. — Ты все такой же строптивый! Тяжело дыша, Намджун снова схватил его за запястья и не слишком мягко прижал к стене — Мин зашипел, проехавшись по ней затылком. — А ты все так же не спрашиваешь моего согласия, — парировал он, дергаясь скорее для порядка — ведь и так понятно, что не отпустит. Лицо наклонившегося к нему Намджуна было сейчас близко-близко, так что даже при скудном свете отлично видны злость, неутоленная жажда, досада. Только глаза были полны чёрной непроглядной тоски — слишком привычной и давней, чтобы он понял, что выдал себя. Мин остался вполне доволен увиденным. — Так ты не согласен? Тогда я могу уйти! Он даже пошевелился, отпуская разорванную ткань и круглое теплое плечо, которое неосознанно сжимал. Это был блеф, и оба они прекрасно это знали — он не мог уйти! Только не сейчас. Только не от Юнги. Но теперь Намджун хотел своими ушами услышать от него это «не уходи», ему вдруг стало это необходимо. Он сделал шаг назад, стоивший нечеловеческих усилий, но Мин поспешно протянул руку и легко прикоснулся к его запястью, словно ребенок, останавливающий бульдозер одним движением рычага. — Ты не уйдёшь. Не просьба — приказ. Но ему и этого достаточно! Неотрывно глядя Юнги в глаза, он перехватил тонкую прохладную руку, невесомо провел по ладони и забросил на своё плечо. Мин негромко вскрикнул от неожиданности, отрываясь от земли, но почти сразу обхватил за шею, пока его на руках несли в спальню. По пути Намджун несколько раз жадно поцеловал, аккуратно опустил на кровать и грубо навалился, распиная его на постели — соприкоснулись их вытянутые руки, горячо дышащие губы, тесно переплелись тела. Мин закрыл глаза. Целуя его веки, Намджун подумал, что они — как закрытые двери, прячущие мысли и чувства. Ему опять разрешили коснуться тела, но не души. Они продружили двадцать лет, ближе него у Кима никогда никого не было, но вот сам он так и не был удостоен допуска в святая святых. Юнги любил его совсем не как друга и названного брата, но Намджуну об этом даже не намекнул, предпочитая просто отрезать его от себя и выбросить прочь… Или уступить сестре. Он не оставил выбора! Ни словом, ни взглядом не дал понять, что происходит в нём. Это, а вовсе не смерть Юнджи превращало Намджуна в монстра, заставляло мучить его. Не за неё мстил ему Намджун, когда в первый раз, не справившись с болью и яростью, швырнул его на кровать, содрал одежду, заломил ему руки и жадно испробовал запретного, с горьким привкусом омерзения к себе удовольствия. Он буквально повернулся на предательстве хёна, стал одержимым тем, чтобы выбить из него правду, которую знал и так. Но Юнги всегда был нечеловечески упрям. Намджун скоро убедился, что придется буквально уничтожить его, чтобы вырвать признание, и временами даже этого хотел — чтобы весь этот ад наконец уже закончился. Он был безумен тогда, и Юнги повезло сбежать, действительно повезло! И сейчас, снова видя закрытые глаза, он ощутил, как в нем оживает прежняя ненависть. Резким движением Ким поднял его подбородок и сжал, вынуждая посмотреть на себя. Только тогда пушистые ресницы поднялись, узкие темные глаза раскрылись, и Юнги хрипло шепнул, напрасно пытаясь освободиться: — Ты совсем не изменился! Все так же готов уничтожить, если что-то идёт не по-твоему. Намджун смотрел, как шевелятся его губы. Таков Юнги — он не уступит никогда, даже рискуя быть задушенным за свой строптивый нрав. Такого он его любит, такого ненавидит, и так будет, пока они оба живы. Молча он наклонился к его лицу. Намджун даже не думал деликатничать, его язык вторгся хёну в рот, имитируя толчки, а руки сжали дрожащее тело откровенно и грубо. Это был поцелуй-поединок, поцелуй-война, без сантиментов и нежностей, как всегда у них и было. Он злорадно ощущал, как тает Юнги в его руках, еле заметно выгибаясь вперёд, ближе. Явно только гордость мешала ему попросить ещё, но гордости ему и сам господь, наверно, не смог бы убавить! — Но я нравлюсь тебе таким, — шепнул он с издевкой, с трудом отстраняясь и тяжело дыша. — Я был и остался скотиной, но ты и сейчас готов быть со мной и для меня! Узкие глаза, в которые он всматривался почти вплотную, сверкнули, и Намджун ощутил резкий и болезненный укус за губу. Он даже дернулся, но тут же хмыкнул, зализывая теплое, соленое: — Я скучал по тебе. — А я нет, — отрезал Юнги и поёрзал под ним, потираясь влажным членом о бедро — с явным намеком, что не стоит тратить время на бесполезные разговоры. Все равно они ничего не изменят. Намджун понял и без слов потянул его, переворачивая на живот. Он невольно растягивал секунды, чтобы как следует запомнить, как выглядит тело Юнги в слабом отблеске уличных фонарей из лишенных штор окон. Он так часто видел его во сне, что сейчас не был уверен, что все происходящее реально. На его бедре остался тягучий влажный след возбуждения хёна. Намджун прикоснулся, медленно растирая его по коже, и бездумно поднес палец ко рту. Сладковатый. Он хотел запомнить все, в том числе и вкус. — Какого черта…? — зашипел явно смущённый Мин. — Что ты дел… Но в следующую секунду его лицо оказалось в подушке, которая и заглушила протестующее мычание. Наблюдательный Намджун ещё раньше углядел на полочке тюбик со смазкой — он неплохо смотрелся в одном ряду с коллекцией микрофонов. Очень в духе Юнги. Придерживая его, словно Мин мог сбежать, и шепча на ухо глупейшие пошлости, он дотянулся и выдавил щедрую порцию, коснувшись его там, повлажневшего и горячего. Жаркое, в испарине тело хёна расслабилось, он вздохнул и выгнулся назад в попытке прижаться к нему спиной. Его член дрогнул и начал наливаться твердостью, когда Намджуновы пальцы надавили, легко проскальзывая внутрь. Слишком легко. До него даже не сразу дошло. А когда осознал — все пощёчины и пинки показались ничем, ерундой по сравнению с этим пониманием, оглушившим его как удар. — Почему… — сглотнул он, тупо рассматривая Юнги в темноте — ослепительный контраст белой узкой спины и темных волос. — Ты что… Ты был с кем-то? И, не дожидаясь ответа, рванул его с подушек, так что белое высокомерное лицо оказалось прямо напротив его глаз. Он осознавал, что не имеет на него никаких прав. Что вообще кругом виноват перед Юнги, и даже не питал иллюзий, что сможет когда-нибудь это искупить, но… Выходит, пока Намджун каждый день собирал себя по кусочкам, чтобы снова казнить, и не жил, а загибался без него — у него тут вовсю кипела новая жизнь?! — Почему тебя это удивляет? Мин попытался освободить руки — конечно, у него ничего не вышло. Его раздраженный вздох отозвался в Намджуне всплеском подзабытой за годы, но такой привычной злобы: пожалуй, он запомнил его лучше, чем Юнги был на самом деле. Тот совсем не выглядит замученным совестью, несмотря на то, что прямо сейчас изменяет этому своему трахалю… Интересно, насколько у них все серьёзно? Ким ещё с порога мгновенными вспышками отмечал детали — тапки с блевотно-розовым кроликом, об которые он споткнулся (Юнги всегда предпочитал дома ходить босиком), висящую на вешалке огромную мужскую куртку. Мин так явно не хотел и не думал, что Намджун окажется у него дома, что это точно не могло быть спектаклем для него. Значит, этот другой в самом деле существует. Он быстро опустил голову, чтобы не дать Юнги насладиться злостью и болью, написанными на его лице, но все равно кожей чувствовал, как тот торжествует. — Ты надеялся, что я потеряю интерес к отношениям после всего, что ты со мной сделал, Намджун-а? Он произнес это обманчиво спокойно, но глаза так и сверкали от удовольствия. Его уступка, его слабость неожиданно превратилась в месть — незапланированную, но оттого не менее сладкую. Частое биение пульса под его пальцами не могло скрыть волнения. Юнги явно был в упоении от того, что причиняет ему боль! Его руки, всегда прохладные, сейчас горели в Намджуновых руках, и он бессознательно стремился их отнять, чтобы не выдать себя. Тянул и дёргал, не замечая, что уже почти уткнулся ему в грудь, и Намджун склонил свою голову ему на плечо. Он думал, что легко и просто мог бы сейчас убить его. Ненависти нисколько не убавилось за годы разлуки — чего уж там, между ними её всегда было через край. И он убил бы, если бы это только способно было избавить его от болезненной одержимости Юнги! Но не поможет — навек они связаны друг с другом, и даже смерть тут бессильна. И он знал, что притихший в его объятиях Мин понимает это тоже. Интересно, есть ли у его трахаля ключ от квартиры? Намджун мгновенно представил, как открывается дверь, и даже вздрогнул от предвкушения — хороший душевный мордобой, вот чего бы ему сейчас хотелось. — Единственное, на что я надеялся, — проговорил он негромко, отчётливо разделяя слова. — Это когда-нибудь сделать «это» с тобой снова! Ногти Юнги, мстительно впившиеся в спину, причинили Киму боль. Приглушенно рыкнув, он навалился, придавил его к постели и до тех пор терзал припухшие горячие губы, пока Мин не перестал сопротивляться и не простонал ему в рот что-то среднее между «прекрати» и «продолжай». Тогда Намджун снова бросил его на подушку и надавил на поясницу, вынудив прогнуться в самой унизительной, уязвимой позе. Он был так заведён, что боялся кончить, даже не коснувшись хёна, поэтому вошел торопливо и неаккуратно, одним толчком. Мин дернулся и зашипел, комкая в кулаках простыню, но Намджун тут же прижался грудью к его спине, шепча самые банальные, ничего не значащие пошлости. Он бы промолчал, но чувствовал, что вот-вот у него с языка сорвётся я тебя ненавижу, и всё опять полетит к чертям. Он хотел видеть его лицо. Но Мин упорно сопротивлялся попыткам повернуть свою голову, в отместку больно щипаясь. Это, конечно, была ерунда, и Намджун легко мог бы его скрутить и принудить, но не стал. Он старался двигаться медленно и глубоко, безошибочно помня, на что реагирует тело Юнги, и не обращая внимания на ноющую боль внизу собственного живота, требующую по-звериному подчинить его себе, в несколько толчков утолить первую жажду. Он вообще многое про него помнил. Знал бы Юнги, как часто он перебирал в памяти каждую подробность: линии тела, родинку на круглом плече, трогательно выступающие позвонки… Никто и никогда, ни на один миг не смог заменить его, хотя Намджун, пытаясь отвлечься, тоже не сидел монахом. Живут же люди без руки или ноги, ну а он, как мог, пытался прожить без куска сердца! Не его вина, что ему не удалось. — Тебе хорошо? — задыхаясь, самодовольно поинтересовался он, кладя руку Мину между лопаток и надавливая, наслаждаясь тем, что заставил его прогнуться ещё ниже — во всех смыслах. Судя по выражению лица, Юнги хотел ответить какой-то гадостью, но вместо неё из его раскрытых губ вырвался только тихий стон, сказав этим сразу всё. — Заткнись… и… давай сильнее! Ким усмехнулся и последовал совету. Ведь стоило только взглянуть на него, растрёпанного и разгоряченного, чтобы понять — Юнги нравится! Ему приятно чувствовать Намджуна в себе. Набухший член и крошечные нетерпеливые движения бедрами навстречу выдали его с головой. Сам не сознавая, он кусал свои губы каждый раз, когда Ким двигался особенно сильно и глубоко — не догадываясь, что этим невольно ускоряет концовку, ведь невозможно долго смотреть на это зрелище и сдерживаться! — Я тебя люблю. Намджун слышал свой голос как будто со стороны. Глубокий, низкий и спокойный, несмотря на то, что оба они задыхались. Он замер, осознав, что́ только что ляпнул, а аккуратное розовое ухо Юнги, обращённое к нему, стремительно начало краснеть. На какую-то секунду стало совсем тихо, не слышно даже его дыхания. А потом Мин сделал резкое, сильное движение бедрами назад, насадившись до упора, и крупно задрожал, обмякая в его руках. Намджун догнал его в пару толчков. Они совсем не подумали про защиту, и теперь он блаженно ощущал, как его горячая жидкость растекается внутри хёна. И приготовился к вспышке возмущения, но Мин, очевидно ещё не пришедший в себя, лишь откинулся назад, утомленно прижимаясь к нему. Он молчал, и Намджун тоже ничего не говорил, слушая быстрый стук его сердца. Ничего так не хотелось, как обнять его и блаженно отрубиться, твердо зная, что когда он проснётся, Юнги опять будет рядом. Но Ким так же твердо знал, что так не будет, и поэтому решил не спать. Крепко сомкнул усталые руки на теле хёна, с изумлением думая о том, что между ним и Юнги никогда ничего не было, кроме обоюдной ненависти, но это абсолютно ничего не значит. Главное, он лежит умиротворенный, расслабленный, на вдохе его грудь каждый раз чуть теснее прижимается к Намджуновой, и от этого чувство возвращения домой такое сильное и реальное, что хочется закрыть глаза и поверить в иллюзию. Ничего нет и сейчас, но тела переплелись в объятии, карамельная кожа с белой, и дыхание смешалось в неожиданно мягком, ленивом поцелуе. И пусть между ними осталось столько всего тёмного и злого, что никогда не удастся просто смахнуть и забыть. Он и не сможет этого сделать! Но жизни без Юнги для него нет тоже. Нельзя жить без куска сердца. … — То, что ты сказал — это правда? Он вздрогнул, выдернутый из полусонных, медленно текущих мыслей. Мин лежал у него на плече и смотрел снизу вверх совсем нечитаемо, но Намджун все же уловил в его голосе какие-то странные нотки. И по старой привычке мгновенно напрягся. — Что я сказал? — попытался он изобразить дурачка, но не прокатило — словил понимающую усмешку. У Юнги щеки и припухшие губы горели, а в глазах отчётливо светилось злорадство. Не нужно было даже хорошо знать его, чтобы понять — сейчас воткнёт ядовитый шип. Он даже приподнялся, чтобы точно не пропустить выражение Кимова лица в этот момент. — Перед тем как кончить — ты сказал, что любишь меня, так? Намджун закатил глаза. Ну да, он здорово подставился с этими вырвавшимся случайно словами. Что ж, никто ему не виноват — знал, с кем имеет дело… Даже жаль, что придется сейчас Юнги сильно разочаровать, но на войне как на войне. Не думает же он, что получил в руки козырь и сможет теперь вволю над ним поглумиться? Темные глаза сузились нескрываемой издевкой, а яркие искусанные губы раскрылись с явным намерением выдать что-то, что наверняка добавило бы ещё пару пунктов к длинному-длинному списку их причин ненавидеть друг друга. Только Ким его опередил, почти спокойно уронив: — А… Да, я сказал, что люблю тебя, хён. Добавил, так сказать, романтики моменту. А ты своим любовникам обычно говоришь, что ненавидишь их? Нападение — по-прежнему лучший способ защиты. Опасаясь переиграть, он позволил себе только одну, в меру кривую усмешку. Да, это было жестоко. Но лучше так, чем сдаться на его милость, которой точно не будет, и вывернуть душу под плевки. На войне как на войне! А их война, похоже, и не думала заканчиваться. Не глядя, Юнги отстранился от него теплым телом (Намджуну сразу стало холодно) и хрипло переспросил, зачем-то натягивая одеяло до самой шеи: — Своим… любовникам? — Тот, чьи тапки с кроликом валяются в прихожей, наверняка ценит твою честность. Но ты ведь согласен, что это совсем не романтично — шептать в постели не про любовь, а про ненависть? Ответом ему была слишком долгая тишина. А потом Юнги резко повернулся к нему, словно змея перед броском, и Ким целую секунду видел в его широко распахнутых глазах гнев и боль. Он инстинктивно дернулся, думая, что хён сейчас его ударит, и ощутил, как его пронзает острая жалость и раскаяние за свои слова. Вместе со смутным чувством чего-то непоправимого. Совсем не это он хотел сказать, но само вырвалось! Не хотел сделать больно (хотя, боже, кого он тут обманывает!) но ревность потянула за язык. И, главное, к кому? Даже если и коротал он время с каким-то т р а х а л е м  — это ведь не важно, пока Юнги любит его, Кима! Он знал, всей кожей почувствовал, что ничего между ними не изменилось за эти годы. Так какой помехой мог ему стать тот несчастный кролик? Глядя в уже снова окаменевшее, ледяно-спокойное лицо Юнги, Ким снова ощутил ту же горечь и беспомощность, которую испытывал четыре года назад, заламывая ему руки и швыряя в бешенстве на постель: как будто он ломится в наглухо закрытую дверь, а ему не открывают, но и не гонят прочь. Лишь изредка манят слабой надеждой, поддерживая игру, в которой всегда участвуют двое. Разве стал бы даже самый отбитый безумец так упорно гоняться по миру и преследовать человека, который д е й с т в и т е л ь н о никогда не чувствовал к нему ничего, кроме отвращения?.. Он шагнул и протянул руку, может быть, впервые в жизни желая всё это ему высказать, но Юнги буквально шарахнулся от него и отчеканил: — Ненавидел я только одного тебя, за всю мою жизнь. И никого больше. Не приближайся ко мне, Намджун! Уходи и забудь то, что сегодня случилось. Больше этого не повторится! — Я искал тебя четыре года! — не сдержавшись, рыкнул Ким в ответ, даже не думая его послушаться и приближаясь вплотную — Юнги вжался спиной в стену и упёрся руками ему в грудь, напрасно пытаясь остановить. — Сколько ты ещё знаешь идиотов, готовых бегать за тобой по континентам?! Кто вообще станет такое проделывать ради нелюбимого человека, напряги свой крошечный мозг, Юнги, и подумай! Но будь я проклят, если из-за этого встану перед тобой на колени и дам над собой измываться! Не будет этого, не жди! Не контролируя себя, он кричал ему в лицо и сам себя не слышал, глядя, как шевелятся сухие губы Юнги, напрасно пытающегося вставить хоть слово. Мин изо всех упёрся ему в грудь, пытаясь отодвинуть оглушительно орущую гору, но ожидаемо не смог и вздрогнул, когда Намджун, исчерпав свое красноречие, с размаху впечатал кулак в стену прямо над его головой. И наступила тишина. Оба жадно хватали воздух, уничтожая друг друга глазами. Ладони Юнги все ещё упирались ему в грудь, Ким чувствовал их холод и видел, как он бессознательно грызёт губы, стараясь не проиграть в этой дуэли взглядов. И, несмотря на владевшую им злобу, никогда ещё так ярко он не чувствовал, что ему всю жизнь был нужен только один, вот этот упёртый, бесстрашный и злопамятный Мин Юнги. Намджун медленно, словно во сне, наклонился к нему, совсем не думая, что может нарваться на затрещину — руки хёна все ещё лежали на его плечах. И загадал, что, если Юнги не закроет глаза, то он поцелует. Юнги не закрыл. Лишь когда до соприкосновения губ оставались считанные миллиметры — коротко вздохнул, набирая воздуха… Внезапный и резкий звонок телефона в тишине спящей квартиры ударил по их напряжённым нервам. Ким вздрогнул от неожиданности и всего на секунду ослабил хватку на его теле. Но этого хватило, чтобы Юнги встрепенулся, сухими губами задев его по щеке, и рванулся как помилованный с эшафота, с торопливым облегченным: «Я отвечу!» Ким не сделал попытки ему помешать. Медленно перевел он взгляд на наручные часы — половина третьего. В такой глухой ночной час не звонят посторонние, и для вызовов по работе тоже существуют рамки негласного приличия. Значит, звонок этот — личный. … — Привет, Чонгук-и! — подтвердил его догадку раскрасневшийся Юнги, старательно и как будто незаметно прикрывая динамик пальцем. И по тому, как в ответ на это незамысловатое действие ударил в виски новый приступ ярости, Ким уверенно инстинктивно определил — звонит тот, кому принадлежала куртка в шкафу Мина. Т р а х а л ь. — Нет, я ещё не сплю… Что делал? — его зрачки заметались по сторонам в попытке быстро придумать ложь, но не придумал и решился на правду. — Да, собственно, ко мне тут зашёл… один знакомый… Намджун молча слушал, облокотившись на косяк двери и ничуть не обращая внимания на злобные взгляды Мина, которыми тот пытался намекнуть ему, чтобы проваливал из комнаты. Разумеется, он и не подумает: такую комедию грешно оставлять без зрителей! «Знакомый»? Теперь это так называется? Он ухмыльнулся Юнги прямо в лицо, не скрываясь: тот малый явно ещё не раскусил, что за сокровище ему досталось. Наверно, студент, ещё сопли не высохли — судя по приглушенному трепетному «хён» из динамика. Ему было и жалко, но больше злорадно: Мин делает из паренька идиота, использует как игрушку, когда ему скучно, а тот и рад стараться. Он не знает его настоящего, не понимает, и любовь Юнги никогда не будет принадлежать ему. Вот какие мысли проносились в его голове, пока он неподвижно стоял, обжигая взглядом Мина — с телефоном у покрасневшего уха и уже откровенным, злым вызовом на лице. — Ты хочешь приехать ко мне? Сейчас? — растерянно переспросил он, и на щеках тоже появились два красных горячих пятна. — Нет, Чонгук, я не думаю, что это хорошая идея! — Почему же нет? — издевательски осведомился Ким, даже не пытаясь понизить голос. — По-моему, отличная. Мордобой все ещё актуален как никогда. Впрочем, Ким тут же подумал, что до него и не дойдет — оборвётся истерикой мальчишки, догадавшегося наконец, что к чему. — Приглашай гостя, Юнги, — прищурился он, с удовольствием наблюдая, как бегают его зрачки и бессознательно жмутся к груди руки, чтобы унять неприятное подрагивание в них. — Устроим уютное семейное чаепитие, пообщаемся… Мне не терпится, если честно, спросить — на что он рассчитывал, связавшись с тобой? — Ты не посмеешь, Намджун! — ошпаренным котом зашипел он в ответ, накрепко втиснув в ладонь динамик, чтобы Чон не услышал. — Ты сейчас соберёшься и уйдешь, иначе сильно пожалеешь! — Ты же знаешь, что я останусь. Подобравшись, они несколько секунд испепеляли друг друга взглядами, пока обеспокоенное Чонгуково: «Что там у тебя происходит, хён?» — тонкой иглой отчётливо не воткнулось в напряженную тишину. — Ничего, — быстро проговорил Мин. — Мой друг уже уходит, а я… его провожаю! Яростно глядя на Кима, он как мог пытался теснить его к выходу, но двигать шкафы никогда не было его коньком, так что не преуспел. — Я не ухожу, Юнги. — Знаешь, я, наверное, всё-таки приеду к тебе, хён, — после короткой паузы поговорил в трубке младший. — Через полчаса буду. Жди! И от новых, непривычно прохладных ноток в его голосе у Мина сердце вдруг куда-то ухнуло. — Нет, Чонгуки, не надо! — отчаянно попытался он его вразумить, краем глаза замечая кривую усмешку Намджуна (никогда ещё он не испытывал к нему более жгучей ненависти!). — Я уже сонный и очень устал! Ты действительно хочешь, чтобы я не выспался перед концертом? — Похоже, ты и так не выспался, хён, — так же сухо констатировал Чон, и Юнги даже испугался понять, на что он намекает. — О… О чем ты говоришь? Паника охватила его. Чонгук был всегда такой покладистый, заботливый, ничего не требующий. Он привык к этому ненавязчивому теплу! Прошли те времена, когда Мину казалось, что он легко может прожить без крепких объятий ночью, пакетиков с едой на дверной ручке и настырно-бесячих сообщений с требованием надеть шарф, потому что на улице прохладно. Он привязался к Чонгуку и даже не понял, когда и как это произошло. Мысль о том, что младший сейчас приедет, увидит Намджуна, и всё между ними будет кончено, вдруг показалась ему неправдоподобной и дикой. С глаз словно пелена упала, и он на мгновение увидел все в реальном свете: нежность одного и злобу второго, который мучил его тогда и полмира переворошил, чтобы найти и продолжать мучить сейчас. Не хочет он терять Чонгука! Пусть они обещали друг другу верность, пусть Юнги нарушил слово, пьяный бросившись в объятия Кима, как последний идиот. И Чон наверняка слышал их перепалку и догадался, что произошло. Иначе как объяснить этот чужой, незнакомый холодок в его всегда тёплом голосе! — О чем бы я ни говорил — обсудим это при встрече. Я еду, — отчеканил он, и Юнги заметался и тоскливо замер, не зная, как это предотвратить. Младший всегда был целеустремленный и упёртый, если он что-то решил — считай, что уже сделал. Про Намджуна он забыл. Тот все ещё стоял в дверях — черная бесформенная гора, и пристально, мрачно рассматривал его взволнованное и расстроенное лицо. В его глазах уже не было насмешки, и глубокие морщины, словно у старика, вдруг прорезались на лбу. Он все ещё не мог поверить, что проиграл. И — что не играет Юнги, тоскливо взывающий в трубку: — Не думай про меня плохо, Чонгук-и! Не надо! И как последний, отчаянный и бессильный аргумент. — Я тебя люблю!