Удачное приобретение

      Ажурная башня гордо возвышалась над сочной зеленью лесов, и я стояла на самой ее вершине, на открытой площадке. Такие же зеленые побеги оплетали парапет, и вместо шипов были усыпаны цветами – огромными, яркими, на весь мир трубящими: мы сама жизнь. Над цветами сонно гудели пчелы, ветерок гнал розоватые облака на восток, где над землей поднималось чистое утреннее солнце.       Я оглядела себя – на мне было белое платье, я его помнила. Именно в нем я когда-то познакомилась с… с отцом Дары.       Он тоже был тут: облокотившись на парапет, он наблюдал за восходом.       Кто-то похлопал меня по плечу, и я обернулась. За моей спиной стоял Эдвард. Он улыбался.       – Каждый имеет право на второй шанс, – сказал он и легонько подтолкнул меня вперед. – Дай ему разбудить тебя.       Я покачала головой:       – Меня разбудил ты.       – Я лишь изменил заклятье. Смерть превратилась в сон. – Эдвард коснулся лезвием пряди волос, которую игривый ветер вытащил из моей прически и уронил на лицо. – А теперь иди.       – Спасибо тебе, – наконец улыбнулась и я. – Спасибо.       Не сдержав порыв, я обняла Эдварда. Под моими руками эхом отдался мерный стук. Живое, настоящее сердце билось в груди механического человека, призывая не сдаваться, заверяя, что даже после самого темного времени всегда наступает рассвет, – и мое сердце неуверенно стукнуло, отвечая ему.       Я отстранилась, развернулась и пошла вперед. А вслед мне неслось:       – Проснись, Габи. Проснись.       Меня разбудил мерный раздражающий писк. Как странно: вроде бы спала, а глаза никак не открыть, будто к векам подвесили гири. И какая-то хрень царапала горло, не давая толком вздохнуть, будто я тону и вот-вот захлебнусь. Я забрыкалась – или только подумала, что брыкаюсь, потому что гири оказались подвешены еще и к рукам и ногам, – и писк превратился в заполошное крещендо, а потом что-то мягкое и теплое опустилось на лоб, в несусветной дали надо мной что-то пророкотало…       И хрень исчезла.       И я дышала, дышала…       Дышала, постепенно успокаиваясь и вспоминая. В голове кусками и урывками всплывали события. Особенно обрывочными были части после того, как Эдвард вытянул меня из дыры в полу.       Кажется, он нес меня на руках – и как ему это удалось, с его-то лезвиями? – и мы были на улице. Спине было больно и горячо, в грудь словно вогнали раскаленный штырь, и только эта боль по закону подлости не давала мне уплыть в спасительное забытье.       Кажется, возле Эдварда затормозила полицейская машина, и Тоббс суетился и что-то кричал в рацию, и после я видела белый потолок этой машины, который то плавно покачивался, то кружился, вызывая тошноту.       Что было дальше, я не помнила.       Наверное, пора открыть глаза. Так я и сделала.       Это определенно была больничная палата – не то чтобы у меня был богатый опыт по этой части, но уж больницу от гостиницы я отличу. А вот и источник писка – кардиомонитор. Я все-таки сумела приподнять руку, хотя на это, похоже, ушли все силы. На пальце датчик, в предплечье – игла с трубкой от капельницы. Я опустила руку на грудь и ощутила хлопчатую ткань, а под ней – шершавые полосы. Ну, с этим тоже все ясно: больничная рубаха и бинты.       Значит, меня прооперировали.       Грудь ныла, но не особо; спину тоже пощипывало, но без энтузиазма. А судя по тому, как мутно я себя чувствовала, меня накачали обезболивающим по самые уши. Тоже не так уж плохо, если подумать.       А где Эдвард?       Если он ехал в машине со мной, то должен быть здесь. Может, в комнате ожидания…       Я потянулась к кнопке вызова медсестры, но в этот момент заметила стоящего рядом человека в белом халате.       – О, мисс МакКормик, как хорошо, что вы очнулись. Я доктор Дженнингс, ваш врач. Как самочувствие?       – Как будто залпом ухнула бутылку виски, – честно призналась я, пока доктор проверял мои зрачки и все такое.       – Это нормально. Мы давали вам сильное обезболивающее с мощным седативным эффектом, но теперь, думаю, можно перевести вас на что-то послабее.       – Да уж, будьте любезны, а то у меня в мозги как ваты набили. И пить очень хочется.       – Это тоже можно устроить, – улыбнулся Дженнингс и поднес к моим губам стакан воды.       Напившись, я снова вспомнила насущный вопрос.       – А где Эдвард… человек, который принес… приехал со мной? Такой… с лезвиями вместо пальцев. – Я вяло пошевелила рукой в попытке изобразить оные.       Дженнингс нахмурился:       – С лезвиями? А, да, припоминаю. Такой чудик в маскарадном костюме. Кажется, его забрал лейтенант Тоббс.       – Как забрал?! – вскинулась я. – Монитор возмущенно пискнул, а я завалилась обратно на койку, зашипев от прострелившей все тело боли. – Он же ни в чем не виноват, он порезал меня случайно, когда вытаскивал…       – Тише, тише, – врач положил ладонь мне на плечо. – Сейчас вам не стоит волноваться. Я сообщу Тоббсу, что вы пришли в себя, он придет, и вы все между собой выясните. А пока отдыхайте, вам это необходимо.       Да какой уж тут отдых!       – Вызовите его сейчас, – потребовала я. Еще не хватало, чтобы Эдвард куковал в камере за то, что спас меня – пока я тут прохлаждаюсь на чистых простынях.       Дженнинг вздохнул.       – Отдыхайте, – на сей раз это звучало как приказ.       Я упрямо сжала губы. Как же, разбежался.       Но, видимо, добрый доктор имел богатый опыт, потому что после его ухода заявилась медсестра и впрыснула в трубку капельницы какую-то дрянь из шприца, от которой я вырубилась за считанные минуты.       Однако, проснувшись утром – судя по тусклому свету в окне, – вместо лейтенанта Тоббса я обнаружила возле своей койки незнакомого мужика в халате, наброшенном поверх дорогого на вид костюма.       – Вы кто? – грубо спросила я. Терпеть не могу, когда посторонние пялятся на меня-спящую. – Вы палатой не ошиблись?       – Отнюдь, – мужчина слегка улыбнулся, точно его забавляла моя грубость. – Я Адам Кравиц, тот человек, которому вы должны денег. Вернее, должен Билли, но деньги-то у вас.       Твою ж мать!       Я невольно вжалась в подушку, как будто в ней можно было спрятаться. Дождалась, голубушка, вот и явился по твою бренную тушку настоящий «серьезный парень».       – Ну и задали вы моим ребятам, – продолжал меж тем Кравиц, словно не замечая моей реакции. – Одного упекли на койку чуть ли не в соседней палате, двух других пришлось вытаскивать под залог из-за решетки, и теперь на них висит обвинение в незаконном проникновении, незаконном ношении оружия… А на болезном и вовсе попытка убийства. Вашего. Сестра мне голову оторвет. – Кравиц изобразил фейспалм, но при этом все равно улыбался. – Ситком какой-то. Все части «Один дома», и это было бы смешно, если бы не стало так дорого.       – У меня нет денег, – прохрипела я наконец, отыскав голос, очевидно провалившийся в пятки вместе с душой. – Только дом.       Кравиц кивнул:       – Да, я уже успел ознакомиться, когда решил лично проверить, во что вляпались мои племяннички. И знаете, что я вам скажу…       Я затаила дыхание.       – У вас лучшая коллекция вин, какую я когда-либо видел. И очень ценная. – Он выделил последнее слово так четко, словно говорил с умственно отсталой.       И, наверное, был прав, потому что до меня доходило секунд десять.       – И… насколько ценная?       Кравиц откинулся на стуле и переплел пальцы.       – Точно не знаю, но, думаю, буду прав, если скажу, что для уплаты долга мне хватит и половины ваших запасов.       Честно, я решила, что он меня разыгрывает. Потому что так не бывает – или бывает в дурном кино, где главному-герою-неудачнику внезапно в самый неудачный день его неудачной жизни подваливает баснословный выигрыш в лотерею или одинокий дедушка-миллионер.       – Вы шутите! – выпалила я.       – Я никогда не шучу по поводу денег, – ответил Кравиц. – И, поскольку вижу, что вы в этом не разбираетесь, пришлю своего личного оценщика. Кстати, он может помочь вам выгодно продать оставшуюся половину за весьма скромные комиссионные. Вы не возражаете?       Я помотала головой: голос снова куда-то подевался.       За стеклянной перегородкой замаячили две знакомые туши. Одна из них сунулась в дверь, оказавшись тем здоровяком, которого я отоварила по затылку киянкой.       – Босс, там к этой… к мисс МакКормик, – поправился он под испытующим взглядом Кравица, – посетитель. Полицейский.       – Что ж… – Кравиц поднялся. – Думаю, время моего визита истекло. Поправляйтесь и… – Он остро глянул на меня. – …не связывайтесь больше с грязными деньгами. Вам не к лицу.       Он ушел, а я еще долго пребывала под впечатлением, рассеянно отвечая на вопросы Тоббса и более-менее включившись, только когда речь зашла об Эдварде. Заверив полицейского, что тот никоим образом не сообщник проникших в особняк преступников, и добавив, что вообще-то, если кто не забыл, Эдвард – моя собственность и исключительно ценное (меня так и тянуло расхохотаться на этом слове) изобретение, я вновь осталась одна.       И поняла, что чертовски устала.       В третий раз я проснулась ближе к вечеру.       На стуле возле моей койки сидел Эдвард. Так, как только он мог сидеть: опустив голову и свесив лезвия до самого пола.       – Эй, – позвала я, – привет.       Эдвард вскинулся.       – Привет.       – Давно ты тут?       – Было еще светло. Меня выпустили из камеры и привезли сюда. Сначала хотели отвезти домой, но там…       – Место преступления, и все обмотано желтой лентой? – предположила я.       – Да.       Эдвард больше ничего не добавил. Он смотрел и смотрел на меня, пока я не начала ежиться.       – Что? Эдвард, говори, не молчи.       – Почему ты вернулась?       Ооо… вопрос поставил меня в тупик. Как объяснить, что я никогда бы не простила себя, и все внушения, что это ради семьи, не помогли бы?       Да вот же он, ответ.       – Потому что ты моя семья.       Меня выписали через неделю.       К тому времени Дик с командой вернулись из отпуска и вовсю заканчивали внутреннюю отделку. Ба, которую при известии о моем ранении еле удалось уговорить не мчаться со всех ног, чтобы за мной ухаживать, должна была привезти Дару сразу после завершения ремонта – мы решили, что так будет лучше. Сама она собиралась погостить у подруги, пока вещи из ее дома перекочуют в особняк. Хотя дом продавать не торопилась – и я ее понимала: там она прожила большую часть жизни, там выросла моя мама, там часто бывала я, там чуть не с рождения жила Дара. И вообще, учитывая наши с Ба характеры, ей определенно необходимо было место, куда можно приехать, когда захочется отдохнуть от шумных внучки и правнучки.       Кравиц не обманул и действительно прислал толкового оценщика. Прибыль от продажи первой партии вин сверх долга я была намерена пустить на мебель, а насчет второй имела далеко идущие планы, которые следовало обсудить с Ларри – некоторые бумаги, которые мы с Эдвардом нашли в кабинете Гетсбэри, оказались набросками его изобретений, и хотя отчасти они уже устарели, многое могло пригодиться, в том числе и в автомобилях. А раз Эдвард был в какой-то степени его наследником, то имел полное право использовать их по своему усмотрению. И он отдал их мне – чтобы я их доработала и запатентовала. Чтобы вместо аттракциона открыла мастерскую.       И занималась тем, что по-настоящему нравится.       Ночью накануне приезда Дары мы с Эдвардом сидели на крыше, куда Дик провел с чердака маленькую винтовую лестницу и где оборудовал уютную огороженную площадку. Вернее, сначала мы стояли у парапета и смотрели на сад: все кусты и деревья вернулись на законные места, и Эдвард уже успел превратить часть их в маленькие шедевры. Я вдохнула свежий, пахнущий морем воздух.       – А хорошо получилось.       – Да. Как раньше. Почти.       Потом мы сидели на пледе и смотрели на звезды.       В какой-то момент я неожиданно для себя повернулась к Эдварду и сказала:       – Спасибо тебе.       – За что? – в темных глазах отразилось удивление.       – За то, что спас меня.       – Ты тоже спасла мне жизнь, – отозвался он. – Я бы погиб, если бы ты меня не нашла.       Я покачала головой:       – Я имею в виду не то, что ты не дал мне упасть в ту дыру, Эдвард. Хотя и за это бесконечно благодарна. Но… ты просто не дал мне упасть.       Эдвард внимательно посмотрел на меня:       – Я бы погиб, если бы ты меня не нашла, – повторил он.       Кажется, мы имели в виду одно и то же.       Мы еще помолчали.       – Что мы будем делать дальше? – вдруг спросил Эдвард, глядя в небо.       Я проследила взглядом за падающей звездой.       – Будем жить.