Ложь

      Асагири Ген, разбери его Сенку на части, состоял бы сплошь из красивых слов и пустых обещаний.       В далёком прошлом это его устраивало, но сейчас, когда история делает кольцевую линию через каменный век, Менталист ощущает себя отвратительно беспомощным. Жизнь с нуля не задалась: он застрял меж двух огней, и, Ками свидетель, в обществе идиотов.       Ген закрывает глаза и мечтает проснуться, но все это — наяву. Миллионы лет стёрлись, словно и не было, а рука Сильнейшего Примата на его плече слишком реальная и тяжёлая.       — Асагири Ген, — говорит он, и волосы его щекочут менталисту спину. — Прошло три тысячи семьсот лет, но тебе по-прежнему девятнадцать.       Своими словами Цукаса — среди зарослей, каменных пещер и земли словно влитой стоящий — оборачивает на Гена метафорический ушат воды.       — Понял, — с лицом номер шесть из своего актерского арсенала кивает Ген, хотя ни черта он не понял, и в голове у него стучит тарелками мультяшная обезьянка.       Вечером того же дня, когда Патлатый окончательно вводит его в курс происходящего, менталист измеряет шагами поляну и рвет собственные волосы. Мысль о том, что запись к парикмахеру придется отложить, скажем, навсегда, заставляет Гена нервно дёрнуть уголком губ.       Наконец алое солнце перестает слепить глаза, а мир погружается в темноту до того мрачную и дикую, что Асагири невольно бросает в дрожь; он останавливается, словно очнувшийся ото сна лунатик.       Больше нет привычных огней большого города. Перед его потерянным взглядом простираются только черные небеса, пустынные горы да дерево со странными засечками. Ген подходит ближе, поднимает руку в кимоно — оно колючее и жесткое, но выбор невелик — и тонкой ладонью фокусника накрывает выцарапанные на древесине числа.       «Год 5738»       Цукаса сказал: прошло почти четыре тысячи лет, — но подобная точность поражает Гена до глубины души, потому что нет иной возможности ее установления, кроме беспрерывного счета. Для такого нужен не мозг, а целый компьютер.       — Этот человек невероятен, — шепчет менталист.       — И я его убил.       Ген мгновенно натягивает улыбочку номер три и оборачивается на Цукасу, смотрит пристально и понимает — дрожь сожаления в голосе Сильнейшего Примата ему не послышалась. Эта мелочь отчего-то кажется нестерпимо важной; важной настолько, что мысли о вторжении чужака в личное пространство отходят на второй план.       Улыбочка номер три балансирует на грани едкой усмешки.       Ген начинает тянуть за ниточку:       — Кем был этот человек?       Лицо Цукасы становится жёстче, отрезает Гену доступ к информации через мимику.       — Мы не были знакомы раньше, но уверен, поладили бы, — начинает монотонный рассказ Примат. — Его разум велик, и я искренне поражаюсь ему.       Ген кивает в такт словам, складывает руки в традиционном японском жесте и мягко ступает ближе — тихо и осторожно, словно кошка.       — Как звали этого человека? — мурлычет Менталист, чувствуя себя в этом диалоге словно рыба в воде. Он увидел прореху в чужой броне, по которой ударит в момент, когда сможет сбежать, а он сможет, потому что жить в тирании с жёсткой иерархией — не его вариант. Вот только податься пока некуда.       — Ишигами Сенку. — почти с благоговением.       — Ишигами Сенку, — вторит Менталист. — Солгу ли я, сказав, что ты сомневаешься в его гибели?       О, редко когда Асагири Ген был настолько уверен в своих словах. Он поднимает тонкую бровь в ожидании очевидного ответа и скрестил бы пальцы, да только не верит в сверхъестественную чепуху.       — Нет, — признает Цукаса, отводя взгляд. — Я не сомневался в твоих способностях, Менталист. Ты подходишь для этой миссии как никто другой.       Ген своей фортуне не верит: ни когда на седьмой день новой жизни встречает живого Ишигами Сенку, ни когда понимает, отчего это имя из уст чужих звучит, словно имя божье, кое можно лишь шепотом в темноте.       Но затем Сенку, силам всем словно наперекор, зажигает в каменном веке свет. Ген глядит на него — ни выдохнуть, ни вдохнуть.        — Скажи, — лениво и вскользь, — ты боишься тьмы?        Ген разжимает руку на бешено колотящемся сердце и уверенно говорит:        — Больше нет.