Ложь

      Сенку снится фигура Касеки, сгорбленная над очередной медузой. Где-то далеко с шумом разрываются снаряды и дождём осыпаются короткие очереди выстрелов. Монотонно гудят голоса, но Сенку не может разобрать ни слов, ни их владельцев.       Касеки недвижим. Он, кажется, даже не дышит, замерший между двумя ударами сердца.       Ночь тёплая и ясная, небо над головой — чёрный бархат, и под его куполом так легко отрешиться от грома взрывов, что вместо нервного напряжения по телу разливается покой. Сенку отдаётся ему на милость: он слишком устал.       Граната взрывается прямо перед ними.       Она вспыхивает, словно догорающая спичка. Её жар целует Сенку щеки и слепит ему глаза. Тысячи медуз разом рассыпаются на кусочки и взмывают в направлении взрывной волны. Они больше никогда не оживут — их алмазные сердца вернулись в колыбель звёздной пыли. Рухнула последняя баррикада между научным царством и амбициями Ксено.       Прямо сейчас друзья Сенку один за другим перестают дышать. Ишигами этого не видит, но знание живёт в нем глубже, чем нужда в любом эмпирическом подтверждении.       Паника накатывает тяжёлыми волнами, укачивает на грани сна, не даёт сбросить с себя морок. Все начинает превращаться в тревожную цветную карусель: Цукаса ломает ему шею, Ибара брызжет слюной над ухом, Стенли попадает точно в сердце с невозможного расстояния. Он слышит, как Луна роняет крупные слезы на его перевязки. Он видит крик Челси о помощи, который обещает ад с наступлением ночи.       Первые минуты бодровствования Сенку проводит в оцепенении, крепко сжимая грубую ткань простыней и не веря собственным ощущениям. В хорошие утра он чувствует себя солдатом, чей разум остался на поле боя. В плохие ему кажется, словно настоящая жизнь существует только в кошмарах, а время между пробуждением и засыпанием — прискорбная иллюзия. Тогда он считает пальцы на руках, определяет точное время или зачитывает случайную страницу «Теории ракетных двигателей», потому что все эти вещи во сне расплываются и не выходят так хорошо, как в реальности.       На этот раз утро можно назвать хорошим. Он, должно быть, плакал во сне: уголки глаз покрылись корочкой, а горло пересохло. Сердце по инерции заполошно билось о клетку рёбер, но мысли — отрешенные и колючие — кружили сонным мотыльками. Будильник ещё не прозвенел, и секунды до него Сенку отсчитывал так, как привык внутри каменной скорлупы. Он лениво смотрел на потолок, под вуалью предрассветного мрака имевший глубокий серый цвет. Ему следовало прекратить давать своему разуму столько поблажек: день взлёта неумолимо приближался.       Время между пробуждением и началом работы всегда от него ускользало. Почти год монотонных действий, доведнных до механизма мышечной памяти. Он мог бы сделать это с закрытыми глазами: заправить постель двумя резкими движениями, почистить зубы жёсткой пластиковой щёткой, выбрать один — ближайший к руке — халат из десятка точно таких же и пройти лабиринт лестниц от общежитий до лабораторий. Там будут слепящие белые лампы, пустой запах дезинсекторов и бумаги, а ещё Ксено, всегда со стаканом кофе в руке и Стенли под боком. Сенку кивал им головой, словно и не прощался на те четыре часа, что провел в липком подобии сна.       Он шумно выдохнул, оказавшись за своим столом. Принтер, жужжа внутренностями, выплевывал тёплые листы один за другим. Их уже собралась целая куча, и почему только отчёты сдавались в бумажном варианте? Сенку растер лицо ладонями. Принтер пиликнул в последний раз и замигал довольным зелёным глазом.       Кофе Ксено пах одуряюще заманчиво.       — Доктор!       Ишигами медленно отнял ладони от лица. Перед ним стоял Стив — молодой аспирант, которого НАСА любезно припаяли к его исследованиям. Что-то о молодых гениях, учении друг у друга и общенаучном товариществе. Стив был не глуп, но у него не было десятилетного опыта выживания в опустевшем мире. Только университетская база, не включающая в себя ни капли действительно полезной практики.       — Да, Стив?       Глаза у аспиранта были глупо-голубые, обрамленные светлыми ресницами, и взгляд от того выходил совершенно детский. Сенку отчаянно пытался не видеть в нем Суйку.       — Доктор, вы не ответили на мой имейл вчера вечером. Пришли отчёты о ласточках из пятой лаборатории.       Окаменевшие позавчера ласточки были как залп револьвера на старт. После первой такой находки работа завертелась в несколько раз быстрее, и за всем этим ворохом подготовки ко взлету Сенку опустил многие незначительные детали. Как, например, глупые имейлы, в которых не было ничего, что он уже не знал бы. Серьёзно, он потратил год, капая на ласточек все, что было под рукой, он был гребаным экспертом-орнитологом — если бы те когда-нибудь занимались статуями.       — Хорошо, Стив, дай мне краткую сводку.       И, пока аспирант радостно выдавал последние результаты, Сенку перебрал бумагу, пахнущую чернилами, и косился на чёртов кофе своего научрука. Бывшего, потому что три месяца назад сам стал доктором. В любом случае, это событие нисколько не ослабило наставническую позицию Ксено.       Стивен смолк через тридцать две страницы одиннадцатого таймс нью романа, продублировав их почти наизусть. Сенку не переставал поражаться способности некоторых учёных разлить то, что уместилось бы в одной строчке информации, на такой внушительный объем текста. Бессмысленное и совершенно неэффективное умение.       Ген был в этом ужасающе хорош: он вплетал крупицы ценных знаний в полотно речи так изящно, что мусор слов не был виден за его искусной работой. Сенку слишком привык к его острому языку, всегда готовому к полемике.       — Спасибо, — кивнул Ишигами, стряхивая Стива со своих плеч. — Ксено!       Вингфилд чуть наклонил голову в его сторону — высшая мера заинтересованности.       — Что-нибудь стоящее?       Едва прозвучал вопрос, разочарование прокатилось по лицу Ксено приливной волной, и он коротко покачал головой.       — У нас встреча по поводу взлёта в одиннадцать, но лучше не жди ничего хорошего, — ответил он.       Как только проект полёта на Луну был одобрен, Сенку предупредили, что в состав команды он не войдёт. Удивляться было нечему: ему недавно исполнилось восемнадцать, по закону Штатов он даже не был совершеннолетним, а все космонавты проходили тщательные отборы и длительные тренировки. Ишигами не стал возражать, когда вместо него Ксено выдвинул Бьякую — лучшую замену, которую только могли предложить НАСА. И, хотя момент объяснения отцу ситуации со временем и пространством нещадно попортил нервы всем присутствующим, Сенку не мог не чувствовать облегчения. В прошлый раз его спину прикрывали друзья, а перед глазами маячила неразгаданная загадка. Теперь космос был не больше, чем местом, где он уже побывал.       Через две недели, наблюдая за взлетом ракеты сквозь панорамные окна комнаты управления, Сенку не смог отыскать в себе ни капли желания очутиться на борту. В нем тихо жужжало беспокойство за отца, но никаких других чувств не было. Он даже не сомневался в успешном исходе переговоров — в конце-концов, одним из пассажиров был Почемучка.       Сенку рассеянно похлопал по пустому месту у себя на поясе. Теперь у него не было ничего, что напоминало бы ему о прошлом.

***

      Ген был прямо перед ним, на расстоянии десяти шагов. Моложе, чем в последнем воспоминании: с улыбкой более острой и совсем без следов усталости. Его черно-белая стрижка была идеальнее парика лысеющего политика, а стрелки подведены ровнее, чем когда-либо были углем каменного мира.       Сенку хотел коснуться его до иголок на кончиках пальцев. Он смотрел долго, отмечая мысленно каждую неправильную деталь, словно сам себя обыгрывал в десять отличий.       Проходящие мимо люди задевали Ишигами локтями, плечами, коленями — он продолжал стоять, не двинувшись ни на шаг. Время близилось к семи, толпа становилась больше. Скрипели по полу бара металлические ножки стульев. Сенку знал, что должен уйти до того, как у Гена в руках окажется микрофон. Одно его слово — и Сенку уже не сможет развернуться к выходу и исчезнуть за тяжёлыми дверями. Ему и вовсе не стоило приходить, но реклама, казалось, всюду за ним следовала, а после запуска ракеты воля у Сенку сдавала знатно — цели больше не было. Мир был спасён. Почемучка возвращён домой. Пальцы продолжало покалывать в карманах распахнутого пальто. Ещё секунда: два взмаха тёмных ресниц, короткое подрагивание уголка рта и лёгкий диссонанс от чистой скулы, лишенной росчерка шрама окаменения. Ещё секунда.       Ровно семь. Изящным движением Ген потянулся к микрофону, а Сенку, испуганный жестом, отступил на шаг к выходу. И тогда, на одно ничтожное мгновение, заключенное между ударом сердца и выдохом в микрофон, Асагири посмотрел в ответ.       С расстояния в несколько метров Сенку не мог знать, был ли у глаз в тот вечер цвет грозовых туч или раскаленного асфальта, отражались ли в них искры золотистых гирлянд или зелёного стекла пивных бутылок. Только одна истина была ему наверняка известна: во взгляде не было узнавания.       Это ударило куда сильнее, чем должно было, в самое солнечное сплетение, оборвав дыхание. Сенку вылетел из бара, кажется, на третьей космической скорости и сгорел в атмосфере улицы.       Гена больше не было рядом. Исчезло даже призрачной присутствие, иллюзия их последних лет вместе, когда Асагири разрывали посольства всех восстановленых стран, а Сенку — учёные и машина времени. Виделись они тогда реже, чем Луна и Солнце, но ощущение пустоты никогда не разрывало внутренности на кусочки.       Некому даже было рассказать об этом: Кохаку, Хром, Рури и Суйка — все остались где-то далеко, в теории бесконечных вселённых и физических аномалий. Тайджу и Юдзуриха, конечно, с радостью вырвались бы из суеты выпускных экзаменов ради Сенку, но они стомиллионно придумали бы какую-нибудь глупость. Например, связались бы с Асагири и договорились бы о свидании. Ишигами вздрогнул. Нет уж, его дорогие, иррационально мыслящие и порой пугающие друзья обойдутся без подробностей до тех пор, пока это не станет вопросом жизни и смерти.       Рассуждая о том, скольким путями чистые намерения друзей могли довести его до гробовой доски, Сенку вдруг понял: Бьякуя был здесь. Эта мысль все ещё поражала его из раза в раз, заставляя улыбаться почти безумно счастливо. Десять лет смерть отца сидела в глубине души тупой монотонной болью, а теперь та растворилась утренней дымкой.       Сенку достал телефон. Под звуки грудков он покрутил головой, оценивая собственное местонахождение, а затем забился в угол пустой остановки — уезжающий автобус увёз в своём железном пузе всех ожидающих. Бьякуя ответил почти сразу, голосом солнечным и довольным:       — Сенку! Как раз собирался тебе набрать…       Ишигами вслушивался в энергичную речь отца, свободной рукой перебирал мусор, скопившийся в кармане пальто, и смотрел на оранжевый свет фар. Слезы сдавливали ему горло.       — Пап, — выдохнул Сенку, когда Бьякуя сделал паузу. Вышло всхлипом, и Ишигаит чертыхнулся про себя.       Ему хотелось, чтобы отец продолжал болтать ничего не значущую ерунду: что было на обед, как особенно глупо сочетался галстук инструктора с его рубашкой, сколько чашек кофе выпил Ксено и не остановилось ли у него от этого сердце. Ишигами не привык проигрывать своим эмоциям и честно признавать поражение, но тревога Бьякуи по другую сторону трубки с каждой секундой молчания становилась все более осязаемой, и когда тот, кажется, был близок к вызову национальной гвардии и введению в стране чрезвычайной ситуации, Сенку прикусил щеку, а затем выпалил то, что болело долгий-долгий год:       — Его зовут Ген.       Бьякуя замер в тишине своей комнаты. Он медленно опустился на кровать и упёрся рукой о колено, сгорбив спину. Больше всего ему хотелось рвануть к сыну — в какой части города он сейчас ни был, — но Сенку никогда бы не заговорил лицом к лицу.       — Я тебе о нем говорил. Он менталист. Хитрый, как лиса, и обожает строить из себя мудака.       Ишигами крепко зажмурил глаза, давая себе секунду на передышку. Бьякуя на другом конце тихо слушал, и ровный ритм его дыхания придавая сил.       — У него сейчас выступление здесь, в Штатах. Я там был.       Очередной автобус распахнул свои двери, а затем, полный пассажиров, отправился дальше. Люди в нем тесно прижимались друг к другу, смешиваясь в единое смутное пятно за грязными окнами. Их лица подсвечивались экранами смартфонов. Ярко сияло табло с расписанием, обещая следующее прибытие через пятнадцать минут.       — В этом времени он меня не любит.       Автобус скрылся за поворотом. Его место заняли быстро сменяющиеся легковые автомобили: серые, чёрные, синие.       — Сенку, — задумчиво ответил Бьякуя, — Ты говорил, что время — сложный, потрясающий своей многогранностью механизм. Одно событие тяните за собой другое, и ничто не исчезает бесследно.       Гений бросил попытки смахивать слезы мокрым насквозь рукавом. Под сбитое дыхание одна секунда складывалась с другой, третьей, четвёртой… Бесконечный отсчёт на самой переферии сознания шумел ревущими двигателями. С замершем сердцем и больной надеждой Сенку ждал продолжение папиной мысли.       — Думаю, Ген любит тебя в любом времени. Просто сейчас, в этой точке событий, он об этом не знает.

***

      Когда Сенку возвращается в центр имени Джонсона, Луна висит высоко в небе ярким белым диском. Бьякуя ждёт его в комнате: перед ним на столе две миски подогретой лапши.              Следующий день — воскресенье, и Сенку проводит его, играя в лото с отцом и его командой. Яков придумывает все новые способы назвать выпавшие числа, а Шамиль ворчит на очередное «два снеговика» или «барабанные палочки». Дарья тихо посмеивается и обыгрывает их всех. Бьякуя шутливо толкает сынa в плечо: повезёт в другой раз.

***

      Когда в понедельник Ишигами входит в лабораторию, Ген болтает ногой за его столом. Асагири вежливо улыбается голубоглазому Стиву-аспиранту, но это не мешает ему первым заметить Сенку, замершего на собственном пороге.       Беседа быстро сворачивается. Ген встаёт плавным движением, оставляя офисный стул вращаться вокруг своей оси.       Сенку думает: «Этот стул — самый бесполезный предмет в лаборатории. Совершенно не отвечает технике безопасности».       А ещё: «Ксено, должно быть, сейчас носом врос в монитор камеры наблюдения».       Затем он всерьёз рассматривает вариант развернуться и уйти прочь, но Ген говорит:       — Привет.       И рубикон оказывается за спиной.       Пластиковый пропуск аспиранта издаёт короткий звуковой сигнал, а после дверь за ним захлопывается с тихим щелчком пластика о пластик. Лабораторию освещает ровный ряд светодиодных ламп. В белом свете Ген похож на звезду: яркую точку посреди бесконечного вакуума. Пространство вокруг него искажется, расплывается и пропадает. Когда Асагири постукивает двумя пальцами о глянцевый научный журнал, лежащий инородным ярким телом на столе Ишигами, заваленном сплошь черно-белой печатью, звук огибает Землю.       — Я читал о вас целую ночь. Говорят, вы отправили ракету на Луну.       — Я, — кивает Сенку, — и ещё пятнадцать других учёных.       Он обходит Гена по широкой дуге, словно опасного зверя. Кожаные туфли скрипят по кафельной плитке, шуршит вентилятор очистки воздуха, Сенку прячет в карманы халата холодные руки.       — Кто вас сюда пустил?       — Грубо, — фыркает менталист. — С таким языком не уйти далеко.       — Вежливость не открывает двери личных исследовательских лабораторий.       — Нет, но, — Ген поднимает указательные пальцы, чуть подаваясь вперёд корпусом, — она позволяет завязать знакомство с ученым, уполномоченным выписать гостевой пропуск.       Сенку кажется, будто он слышит стук, с которым его челюсть ударяется о намытый пол.       — Ты охмурил Ксено?       Горделивая улыбка болтолога отвечает на все вопросы. Он, тем не менее, решает уточнить:       — Почему же сразу охмурил? У меня завязалась интересная беседа с одним военным, который оказался ценителем не только хорошего табака, но и острого ума. Мне повезло, что ваши исследования курирует его дорогой друг.       — О боже, — вздыхает Сенку, — ты заболтал Стенли.       Асагири милостиво позволяет ученому пережить свой маленький кризис, в течение которого тот переосмысливает собственные отношения с дуэтом Шнайдер-Вингфилд и приходит к выводу, что они не только прилипли к камерам лично, но и позвали отца. Сто миллиардов процентов.       — Зачем?       Сенку не знает, какого ответа ждёт. Предсказывать слова — прерогатива менталиста.       Тот легко пожимает плечами:       — На меня ещё никто не смотрел так, как ты.       Ишигами боится спросить, что — из всех испытанных чувств — отразилось в его глазах так остро, что пронзило Гена вот так, насквозь. Вместо этого опасного вопроса он предлагает кофе (украденный из запасов Ксено в качестве личной маленькой мести) и прогулку по туристическому маршруту Центра имени Джонсона.       Той же ночью самолёт уносит менталиста в следующий штат. Его номер телефона Сенку помечает «важным».

***

      Две недели спустя они пересекаются в Атланте, и все выступление с лица менталиста не сходит широкая улыбка. В музее колы он, восторженный местом свидания донельзя, притягивает ученого к себе за узел алого галстука и целует. Вкус его губ — сплошь сахарный сироп.       Сенку наконец чувствует себя так, словно вернулся домой.