Ложь

      Сразу за зеленой вспышкой Сенку оказывается в комнате научного клуба, окруженный давно забытым шумом современного мира: грохотом автомобилей, школьным радио, мелодией чужого телефона.       Яркий свет ламп оглушает его, словно динамит — рыбу. Сенку делает рваный, жадный вдох и так резко вскакивает со стула, что задевает бедром край стола. Тот неуклюже качается в сторону, увлекая за собой все: от титратора до десятка свежих пробирок. Они звенят по полу сверкающими осколками.       Ишигами не обращает на них ни малейшего внимания. Что может значить порча школьного опыта сейчас, когда знания в его голове обогнали прогресс двадцать первого века? У них получилось! О, Ксено сойдёт с ума. Сенку хочет обнять весь мир: дубину-Тайджу, который смотрит на него с очевидным беспокойством, Юдзуриху, оторвавшуюся от своей вышивки, этого тупого менталиста, который точно—       Сенку застревает на полумысли. Он вздрагивает от осторожного прикосновения ладони Юдзурихи к своему лбу и сначала даже не может разобрать слов девушки. Каждый звук обрабатывается медленно, словно в ушах застряла вата. Слишком яркий свет по-прежнему слепит, и Сенку рефлекторно кладёт руку на пояс, где болтается капсула Почемучки.       Привычное гладкое стекло под пальцами успокаивает. Оно сейчас — единственная оставшаяся константа, последняя крупица будущего в ловушке настоящего. Почемучка болтается в капсуле вверх-вниз, но не произносит ни звука.       Тайджу сменяет Юдзуриху в фокусе зрения и встряхивает Сенку за плечи так сильно, что учёный чувствует себя китайским болванчиком на панели автомобиля. «Тупица, — хочется вскрикнуть Ишигами, — разве не помнишь, что я так однажды умер?»       — Сенку! — надрывно воет Тайджу, — Тебе плохо? Ты умираешь? Мы должны…       — Заткнись нахрен, Тайджу.       Тот послушно закрывает рот, но выглядит по прежнему так обеспокоенно, словно находится на грани инсульта. Сенку переводит дыхание и бурчит недовольно:       — Прости. Со мной порядок, просто надо Ксено звякнуть, кое-что в голову пришло.       Это объяснение успокаивает разом и его друзей, и весь научный клуб, наблюдавший за сценой с глазами-блюдцами, — потому что Сенку, поражённый очередной гениальной идеей, случается в их жизнях с ужасающей стабильностью.       Ксено снимает трубку после шестого гудка и одним своим «алло» стремится выполнить функцию любимой снайперки Шнайдера. К сожалению, на Сенку эффект убийственного голоса никогда не работал, так что через двенадцать часов Ксено уже торчит у аэропорта, сонный и злой. Сенку поднял его посреди ночи, не сказал ничего определённого и сбросил вызов, а Стенли задымил своими вонючими, неэлегантными сигарами всю парковку — у доктора определённо недостаточно кофеина в крови для всего этого.       — Молчи, — раздражённо бросает он в сторону Шнайдера, для верности брякнув в его сторону когтями.       — Молчу, — отвечает тот на выдохе. Его слова кружат вместе с облаком дыма, уносясь куда-то ввысь вечернего неба.       Спор отвлекает от желания выпить ужасный кофе из автомата, так что Ксено решает развить тему — просто чтобы не думать о своей глупой биологической потребности во сне.       — Ты хотел задать вопрос.       — Больше не хочу.       — Прекрати курить.       Стенли молча тушит сигарету о ближайший столб. Всё мысли Ксено переключается на цель задеть Шнайдера чем-нибудь ещё, чтобы вызвать хоть каплю ответной реакции и не выглядеть совсем уж глупо. К сожалению, даже гениальный разум устаёт генерировать колкости. Ксено взмахивает рукой.       — И все же? Поделись мыслью с классом.       Губы Стенли абсолютно точно остаются невыразительно опущенными, но Ксено нутром чует его улыбку победителя. Ну ничего, он с ней еще разберётся. Позже. Когда Сенку соизволит явиться и все объяснить, и не каким-то там обрывочным подростковым сленгом, а приличными, элегантными сложными предложениями.       — Ты волнуешься, — говорит Шнайдер.       Ксено определённо не волнуется. Не за своего нерадивого ученика, постоянно игнорирующего часовые пояса. Ещё чего.       Военный повторяет тише, почти шелестом:       — Волнуешься.       Ужасно раздражает, когда кто-то знает тебя лучше, чем ты сам. Усталость накатывает на доктора с новой силой.       Может, он действительно немного беспокоится — Сенку все-таки гений, ожидать от него можно всего. У Ксено даже дёргается рука набрать Ишигами Бьякую, просто чтобы было с кем разделить это тревожное чувство в глубине живота, но он не успевает. Сенку сбивает его с ног мощным ураганом, душит его в крепких объятиях всей своей невеликой силой. Это длится не дольше секунды, но Ксено успевает поседеть на пару прядей. Благо, в его платиновом блонде не видно седины.       Младший Ишигами ухмыляется от уха до уха, но глаза у него влажные. Он пожимает руку Стенли, здороваясь с ним по имени — разве Ксено знакомил их раньше? Определённо нет.       Шнайдер просто проглатывает свое удивление, отвечает сдержанным приветствием и приглашает сесть в машину. Они едут по ровной дороге навстречу закатному солнцу, которое слепит военного даже сквозь тёмные авиаторы. На заднем сиденье Ксено начинает допрос с вежливого «что случилось?»       — Мне нужно в космос, — отвечает Сенку со всей простотой и убежденностью молодого гения.       На какое-то время в салоне повисает тишина. Стенли перекатывает незажженную сигарету в угол рта и отвечает, потому что кто-то должен:       — Мы вроде как знаем. Ты ведь поэтому с Ксено ошиваешься.       Подросток хмурится. Он выглядит так, словно подсчитывает что-то в уме.       — Да, но планы придётся ускорить. У нас времени — около года. Триста сорок шесть дней и восемнадцать часов, если считать, что наши действия не создадут эффект бабочки и не изменят хронологические рамки.       Ксено ловит взгляд Стенли в зеркале:       — Эффект бабочки — это… — начинает он лекторским тоном, как всегда делает, когда в диалоге мелькает смутно научный термин, о значении которого Шнайдера нужно срочно просветить       Тот отмахивается.       — Знаю. И что же случится через год?       Сенку морщит нос и вертит в ухе мизинцем.       — Окаменение. Начнётся с ласточек примерно через двести восемьдесят дней.       — Ага, — кивает Стенли, перестраиваясь на повороте. Ксено упорно молчит с лицом застывшего компьютера — верный признак того, что данные были получены и поступили в обработку. — Окаменение, ясно. Какое оружие способно на такое?       Сенку набирает в грудь воздуха, но этим и ограничивает свой ответ. Заинтересованный Ксено уже впился в него своими горящими чёрными глазами, гордый от наконец-то наставшей заинтересованности ученика в оружии, пусть и такой своеобразной.       — Не столько оружие, — говорит Ишигами, — сколько живые существа.       Медузы перестали быть набором микросхем и алмазной батарейкой сразу после полёта на Луну, когда окружили Сенку изумрудным роем и навсегда исчезли в глубине космоса. После, уже на Земле, Ген нарисовал единственному их Почемучке мордочку, и тот стал чем-то вроде домашнего питомца. Называть его оружием казалось просто неправильным.       Глаза Ксено загораются ярче. Следующие сорок минут — в середине которых Стенли приходится резко развернуть машину в сторону НАСА, чуть не спровоцировав аварию — Сенку говорит страшные, фантастические вещи. Он рассказывает о тысячелетиях в камне, о возрождении цивилизации, объединении мира и невозможном научном прорыве. Шнайдер не хочет верить в существование машины времени, это кажется чем-то слишком уж не от мира сего, чем-то из старого «назад в будущее» в выходной вечер. Но Сенку умеет убеждать. Помимо прочего он выдаёт Ксено какую-то длинную абракадабру, на которую тот бледнеет и поясняет:       — Мой пароль от личного компьютера. Комбинация выбрана случайным образом, подобрать её невозможно.       — Смени, — фыркает Сенку, — а то у меня давно руки чешутся залезть в твои разработки, да только в каменном мире им уже крышка была.       Ксено бледнеет ещё сильнее и едва не хватается за сердце.       Охранный пункт громадного научно-исследовательского комплекса задерживает Сенку ровно на то время, которое необходимо Ксено, чтобы опрокинуть в себя кофейник из комнаты отдыха. Он встречает Ишигами в холле, весь уже упакованный в острые углы халата.       Мимо лавируют учёные, техники и прочий персонал. Кто-то из них приветственно кивает в сторону доктора, но все внимание Ксено приклеено к Сенку. Он, кажется, даже не моргает. Воздух вокруг вибрирует от его желания утащить ученика в глубины лабораторных комнат, в которых Стенли особенно клонит в сон. Военный вздыхает и остро жалеет о запрете на курение внутри здания: следующие часы обещают быть адскими.       Тема путешествий во времени интересна ему до безумия, но только в той стройной форме, в которую Ксено приведёт результаты бесконечных, утомительных исследований. Строго говоря, Стенли куда охотнее провел бы предстоящие часы в камне. Его совершенно не воодушевляет перспектива торчать балластом в углу белоснежной комнаты, слушать научную тарабарщину и мечтать о весе сигареты в пальцах — так Шнайдер обычно отрабатывал свои официальные рабочие часы подле доктора Ксено.       Сенку вкладывает ему в руки рюкзак так небрежно, словно Стенли — надежнейшая камера хранения. Освободившимися руками подросток стягивает на голове хвост, кивая доктору:       — Дайте пару минут, я к бате зайду.       Он не ждёт ответа и не спрашивает направление, просто разворачивается на резиновой пятке своих конверсов и исчезает в потоке белых халатов. Ксено позволяет себе совершенно не элегантный раздраженный вздох. Зная Бьякую, парой минут встреча точно не ограничится.       В первые секунды Бьякуя думает, что тренировки слишком измотали его рассудок, потому что Сенку стоит прямо на пороге, в школьной форме и халате с нашивкой НАСА. И даже не размахивает перед его носом пустой кредиткой с перечислением всего купленного оборудования.       Такой визит — настоящее чудо. Старший Ишигами ловит себя на мысли, что действительно не хочет знать его причины: о некоторых вещах лучше оставаться в блаженном неведении. Бьякуя просто стискивает сына в самых крепких объятиях, которые может дать, и старается не слишком волноваться, когда вместо привычного ворчания чувствует то же в ответ.       — Я тут задержусь на какое-то время, — говорит Сенку вместо приветствия, когда хватка на его плечах чуть ослабевает.       У него влажные глаза и пальцы запутаны меж собой в сложные узлы, но улыбка искренняя и широкая. Бьякуя чувствует себя таким сбитым с толку и бессильным, как никогда раньше. Даже когда Сенку впервые серьёзно заболел в два года, или когда в семь лет вернулся домой перемазанный в саже, крови и земле, полный восторженного лепета о двигателях, у Бьякуи было общее представление о том, что ему следует сделать. Он допрашивал докторов, выслушивал поток речи, осторожно лепил пластыри с ракетами на порезы и становился молчаливой опорой, которую Сенку должен был чувствовать позади себя как вечную константу. Сейчас ему кажется, что всего этого ужасно недостаточно. Словно за те месяцы, что их разделял Тихий океан, Сенку улетел далеко вперёд и оказался вне досягаемости.       Бьякуе кажется, что так и чувствуют себя родители выросших детей. Он готовится нести в себе это чувство долгие, долгие годы.       Сенку ничего не рассказывает ему о путешествии во времени. Не сейчас, когда время стоит на обратном отчёте и так много ещё предстоит.       Он обещает себе сделать все позже: познакомить с Почемучкой, оставленном в портфеле в надёжных руках Стенли, рассказать о деревне Ишигами, камне и чудо-воде. О том, как больно было слышать его речь голосом Рури, почти так же, как поймать пулю Шнайдера, после которой раздражающе долго пришлось лежать в постели. О том, как много ракет так и не взлетело, даже с Ксено за его плечом. О том, каким восторгом затопило сердце в невесомости космоса.       О том, как Ген обнял его на прощание и попросил исправить все это, а затем исчез в изумрудной вспышке со всеми остальными. Отрезанный временем, вычеркнутый из реальности. Ещё не случившийся.       Возвращаясь в лабораторию Ксено, Сенку старается свести к минимуму все мысли о том будущем, которое навсегда осталось в его прошлом. Тосковать о нем — иррационально. Во время окаменения безвозвратно была повреждена треть статуй: разбитые ветром и песками, дикими животными, упорными водами, взрывами брошенных атомных станций. Все пассажиры самолётов и кораблей оказались так глубоко в океане, где ни один прибор не справится с давлением. Вулканы затопили лавой целые города, навсегда став единым целым с окаменевшими жителями.       Что против этого могут значить десять потерянных лет? Ничего такого, чем нельзя было бы пожертвовать.