Шапка Царя

Москва, 1571 год И в этот раз дворец снова поразил Кроули. Совсем как тогда, когда он увидел его впервые – полтора года назад. Прежде он никогда не встречал ничего подобного – ни на Земле, ни Внизу, ни даже Наверху. Не то чтобы он превосходил все чудеса архитектуры, с которыми демону довелось познакомиться за шесть тысячелетий, нет. Просто он был… другим. Как только они проехали через Спасские ворота и оказались за стенами Кремля, бурлящий поток праздничной жизни налетел на Кроули, будто упряжка лошадей, с которой не справился лихой, но нерадивый ямщик. Площадь пестрела торговыми рядами. То тут, то там расцветали маковки церквей, прорастали во все стороны корнями монастырских стен, а те незаметно для глаза перетекали в боярские палаты и княжеские дворцы. Люди, одетые в свои лучшие одежды, высыпали на улицу поглазеть на посольство, но стрельцы не пускали их близко. Кроули заметил в толпе молодую женщину в платке тех же ярких цветов, что и башня позади нее. Неподалеку мальчишка кормил с рук птиц, нарисованных на ставнях дома. И потом, были еще сады – сады, окаймлявшие белые стены и высокие крылечки и тянувшие зеленые лапы через заборы. От всего этого у Кроули разбегались глаза, а внутри росло странное чувство, которое одновременно можно было назвать и тоской, и упоением. Взгляд, зацепившись за одну постройку, плавно перетекал на другую и тянулся далее, не в силах оторваться, будто следуя по странному лабиринту, делая полный круг, но выходя совсем с другой стороны. И совсем как в прошлый раз, Кроули с удивлением почувствовал во всем этом многоцветном хаосе некий глубинный порядок, какую-то странную логику, неподвластную взгляду, но ощущающуюся нутром. И дворец царя был средоточием этого мира. Здесь в уменьшенной, но концентрированной форме сошлись те же законы, по которым жил и город, и вся эта огромная страна. Строгие и толстые белые стены снаружи словно бы говорили о силе и твердости здешнего народа; три лестницы, ведущие во дворец – о препятствиях, которые надо преодолеть, прежде чем войдешь в тяжелую дубовую дверь или проникнешь в тайны русской души. Зато внутри… Сводчатые потолки напоминали склоненные кроны деревьев в осеннем лесу и поражали еще большим многоцветием росписей. На одном из них был нарисован Эдемский Сад, который Кроули не заметил во время прошлого путешествия. Он чуть не отстал от остальной делегации, засмотревшись наверх и пытаясь разглядеть на картине себя. Он поспешил догнать процессию, остановившуюся у дверей. Седобородые старцы, зачем-то сидевшие на лавках вдоль стен коридора, смерили его неодобрительным взглядом. Когда Томас Рандольф, главный посол, вошел в тронный зал, старцы поднялись с места и сняли шапки, высокие, как шатры на здешних церквях. Кроули поежился. Сейчас он точно так же, как полтора года назад, стоял перед троном царя в большом приемном зале. Но окружающее великолепие, роскошь убранства и приближающееся время царского пира вовсе не радовали его так, как тогда. Музыка, следовавшая за ними повсюду от въезда в город до самых дверей дворца, наконец, смолкла, и вдруг стало очень тихо. По обеим сторонам трона стояли два стража в белых одеждах с серебряными бердышами на плечах. Справа на подставке c бархатной подушечкой лежала массивная золотая держава – символ власти монарха. Здесь же на скамье стояло нечто вроде золоченого таза с рукомойником, покрытым полотенцем. Кроули поморщился. С прошлого своего визита он знал, что после приветствия послов царь всегда умывал руки, будто только что прикоснулся к чему-то нечистому и омерзительному. Наконец, Кроули поднял глаза и посмотрел на человека на троне. Высокий и крепкий, он сидел, сгорбившись и чуть подавшись вперед, отчего казался одновременно и более щуплым, и более опасным. Как хищный зверь, всегда голодный и готовый к прыжку. Большие узкие глаза Ивана внимательно исследовали каждый миллиметр пространства, каждую черточку на лице собравшихся. Густые брови были сведены так, что почти образовывали одну линию, надломленную посередине. Такой же густой и темной была и рыжеватая борода царя. Голова же, напротив, была не только гладко выбрита, но и непокрыта. Богатая шапка, под стать украшенным драгоценными камнями одеждам, лежала рядом на скамье. Пока Кроули рассматривал царя, – который, впрочем, почти не изменился с его прошлого визита, разве что взгляд стал еще более беспокойным и мрачным, – началась церемония поднесения подарков. Кроули нервничал из-за этой части больше всего. По традиции каждый человек из свиты посла должен был подойти к царю со своим даром. И Кроули совсем не хотелось, чтобы у Ивана был шанс узнать его. Он понимал, что это невозможно: с прошлого раза он сменил облик, титул, занятие. Полтора года назад Кроули заплатил знаменитому английскому путешественнику Энтони Дженкинсону, чтобы тот позволил ему совершить вместо него это путешествие в Россию. В роли Дженкинсона Кроули привез множество сведений об этой земле, а также крайне важное личное письмо от русского царя к английской королеве. На этот раз Кроули прибыл сюда не главным послом, а всего лишь скромным членом свиты Томаса Рандольфа. Его миссия должна быть исполнена тонко и незаметно. – Граф Энтони Кроули с даром: Орденом Подвязки, жалованным Ее Величеством королевой Елизаветой. «Граф» Энтони Кроули мысленно усмехнулся своей шутке: историки еще долго будут ломать головы над тем, как это в казне русского царя оказался «орден подвязки», да еще и с изображением трехголового змея. Кроули попросил немецкого мастера-протестанта сделать одну голову мужской, другую – женской, а третью – змеиной: как мог, описал ему три свои излюбленные формы. Змей у немца, правда, получился больше похож на грифона, но это было несущественно. Когда мастер спросил, в чем смысл дизайна, Кроули на ходу сочинил, что это карикатурное изображение католической церкви, которую попирает копьем Георгий Победоносец. Немец пришел в экстаз и спросил, есть ли у Кроули пожелания насчет облика Георгия. И Кроули, очень довольный собой, запросил для своего врага ангельские золотые кудри и полное отсутствие доспехов. Кроули церемонно поклонился, подошел к милостиво протянутой руке царя, после чего приподнял крышку шкатулки, в которой лежал поддельный орден. Иван презрительно прищурился на драгоценную подвеску, после чего глянул на Кроули, который все еще стоял, слегка согнувшись и не поднимая глаз. Царь махнул рукой специально приставленному дьяку, и тот поспешно забрал у Кроули шкатулку. Демон собирался уже удалиться, так и не разогнувшись полностью, когда Иван вдруг нарушил торжественное молчание. – Этот что же, последний? – Последний, государь, – сказал боярин, распоряжавшийся церемонией. Он стоял у стола, который теперь был весь заставлен подарками. – Как бишь тебя там, Антон?.. – царь обратился напрямую к Кроули, и тот чуть было не ответил, но, вовремя спохватившись, изобразил растерянность. Он заозирался по сторонам. Тут же из толпы выскочил местный толмач. В услугах его Кроули вовсе не нуждался, но за его мучениями готовился понаблюдать с удовольствием: дипломатические беседы было нелегко переводить, когда дело касалось Ивана. – Великий государь изволит спрашивать о вашем имени, – обратился толмач к Кроули. Демону пришлось, наконец, поднять голову и посмотреть царю в лицо. Не в первый раз он поразился, как совершенно земное существо может обладать такой мощной, подавляющей аурой. Причем Кроули не мог точно определить ее как дьявольскую или божественную: это была энергия хаоса, не подвластная самой себе. – Граф Энтони Кроули, государь, – представился демон. – А скажи-ка мне, Антон Кролик, где ж теперь твой тезка, Антон Янкин обретается, а? Больше года как мы с ним важное поручение государыне вашей отправили, и с тех пор его будто ветром с земли сдуло. Уж не гнушается ли он нашей земли? Али пакость какую замыслил и потому сюда своей рожи басурманской не кажет, что совесть перед нами нечиста? Толмач прокашлялся и перевел: – Государь интересуется, нет ли вестей о вашем соотечественнике, после Энтони Дженкинсоне, который был в земле Московской о позапрошлом годе и имел от государя дело великой важности к королеве английской. – Насколько я знаю, государь, мистер Дженкинсон имел много поручений. Мне, скромному подданному королевы, неизвестно, о котором из них вы изволите говорить. Будьте так любезны, проясните, или же говорите с более сведущими людьми. Толмач преувеличенно вежливо перевел слова Кроули, однако демон не удержался и позволил себе коротко ухмыльнуться, глядя прямо в глаза царя. Конечно же, тот понял, что Кроули все известно. Но он ни за что не смог бы задать этот вопрос напрямую. Узкие, почти восточные, глаза Ивана сощурились еще больше, и их тяжелый взгляд пригвоздил Кроули к месту, будто тяжелый якорь. На миг у него возникло ощущение, будто царь, подозревающий всех и во всем, видит Кроули насквозь, до самых мерзких его черт – тех, о которых даже демон не любил вспоминать. Именно тогда Кроули и показалось, что Иван, возможно, узнал его, и он едва поборол искушение оглядеться в поисках зеркала, чтобы проверить, действительно ли он в этот раз сделал свои глаза карими, а не серыми. Некоторое время они, не мигая, глядели друг другу в глаза, пока Кроули к своему величайшему удивлению не почувствовал непреодолимого желания моргнуть. Как это произошло? Его не мог переиграть в «гляделки» даже Азирафель. Чего уж говорить о каком-то смертном правителе варваров… Должно быть, дело в том, что Кроули мешало заклинание, наложенное на змеиные глаза и заставлявшее их казаться человеческими. А может, глядя в лицо царя, которого народ с трепетом называл Грозным, Кроули видел все те жестокости, которые Иван уже совершил и на которые еще был способен… Так или иначе, от этого взгляда становилось не по себе. Наконец, царь махнул рукой, и Кроули, поклонившись, вернулся к остальной свите Рандольфа. Он вздохнул с облегчением, когда официальная церемония, наконец-то, завершилась и всех пригласили в трапезную, где столы были накрыты для роскошного пира.

***

Пир начался: богатый и шумный, почти страшный в своем изобилии. Кроули видел, что его так называемые соотечественники едва притрагиваются к кушаньям, налегая вместо этого на напитки. Всё это мясо и тесто было чересчур тяжелым и жирным для них. Это было особенно очевидно, когда Кроули смотрел на жирные пальцы и бороды русских бояр. Бедный Рандольф, сидевший через два места от него таращился на начинку своего пирога с печенью так, будто не был уверен, что хочет знать, из чего состоит эта грязновато-коричневая субстанция. У Кроули и самого не было особенного аппетита – тем более что подозрительные черные глазищи царя будто пытались просверлить ему душу. Иван сидел напротив Рандольфа и изучал послов одного за другим. – Что же, сударь, стало быть, заместо одного Антошки прислали другого? – усмехнулся Иван, глядя, как Кроули подносит кубок к губам. – У вашей государыни, чаю я, на каждой ладошке сидит по антошке, и того она посылает, кто хуже дело понимает. – Смею сказать, ты ошибаешься, государь, – ответил Кроули по-русски, прежде чем толмач успел прожевать кусок баранины, которым в спешке чуть не подавился. Иван и ухом не повел. – В чем же? – Я ведь не говорил, что не знаю, о каком деле ты меня спрашиваешь. Я сказал, что не знаю, о котором деле ты меня спрашиваешь. Рандольф, метнул на него вопросительный взгляд, по-видимому недоумевая, зачем Кроули начал этот разговор и знает ли он вообще, что делает. Но Кроули продолжал мило улыбаться, будто беседовал вовсе не о делах. – Сдается мне, государь, что на некоторые вопросы ты хотел бы услышать ответы в более уединенной обстановке. Я прав? – Пожалуй, – Иван нахмурился, изучая Кроули тем странным взглядом, который он уже заметил во время церемонии. – Кто ты такой? Я тебя знаю, но не помню. – О, нет, государь. Эти ноги еще никогда не ступали на московскую землю. Эти ноздри еще никогда не вдыхали здешнего воздуха. «Лучше бы они и дальше его не вдыхали», – подумал Кроули, проклиная душную залу, жареное мясо и боярские шубы, которые придворные не снимали, несмотря на весеннюю жару. Этикет есть этикет. – О ногах и ноздрях не скажу, но глаза твои, Антошка, я точно прежде встречал. Федор, – обратился он к младшему сыну. – Пойди-ка, к Малюте, вели готовить все в Китай-городе. Федор почему-то слегка побледнел, но встал и с поклоном удалился. А царь кивнул Кроули на освободившееся место. Кроули послушно встал, внешне спокойный, но напряженный, как сжатая пружина. Он обошел стол и сел рядом с Иваном. В этот момент всех обносили последним блюдом на пиру – ухой – и Кроули не забыл с любопытством оглядеться, как послы будут справляться с тем, что ложек к похлебке – как и прочих приборов – на стол не подали. Томас, как знаток своего дела, подготовился заранее и по примеру московских бояр взял ложку с собой. Прочие же в основном делали вид, что не замечают поставленного перед ними кушанья. – Ну что ж, государь, – вполголоса обратился Кроули к Ивану и слегка прищурился, будто прикидывал, с чего начать. – Что именно тебя интересует? Думаю, торговые неурядицы ты куда лучше обговоришь с Томасом, он по этой части мастер. А вот насчет двух других поручений спрашивать его не советую: получишь одну чепуху и вежливое мычание. Я же тебе отвечу напрямик: Ее Величеству нравится ее титул королевы-девственницы, и расставаться с ним она в ближайшее время не намерена, даже в обмен на корону Московского Царства. – Что?! – тяжелый кулак с грохотом опустился на дубовый стол, так что вино из кубков выплеснулось и расплылось кровавыми пятнами по скатерти. – Да шиш ей с маслом, а не корона! Да как она смеет, холопка безродная, от нашей милости нос воротить! И будто мы поверим, что она взаправду доселе в девках ходит. Али она непорочная богородица какая, прости господи?.. – царь на секунду перевел дыхание и перекрестился, заставив Кроули слегка отпрянуть. – Тишшше, государь, тишше, – прошелестел Кроули, легким заклинанием заставляя окружающих бояр заинтересоваться содержимым тарелок. – Я тебе вот что скажу, положа руку на сердце: далась тебе Елизавета? Ни красоты, ни свежести в ней уже не осталось, врагов толпы, а денег нет. Усобицы, заговоры – будто тебе их на своей земле мало. И ладно бы только внутри раздоры: но того гляди они сцепятся с Испанией, и окажешься ты втянутым в чужую войну… Так что можешь считать, что это тебя Бо… судьба отвела. Иван на мгновение задумался. Ярость еще кипела у него внутри, вздымая грудь, раздувая ноздри, но мысли уже потекли по проложенной Кроули колее. – Что же до второго твоего дела, – продолжал Кроули. – То ты уж не вели казнить гонца, передаю все, как в беседе было сказано. Ее Величество заключила, что, если твоим подданным наскучит старый тиран и они решат избрать себе нового, то на английской земле тебя примут и укроют, но содержать не станут, ибо денег в казне нет. – Врешь, подлец! – рявкнул Иван и дернулся схватить Кроули за ворот, но по какой-то необъяснимой причине промахнулся. – Прости, государь, правду истинную говорю, а не веришь, напиши Ее Величеству послание и передай с миссией. – И напишу! Ох, я так напишу, ты пожалеешь, Антошка, о своем совете… – Лишь бы вам сие угодило, государь. Но посудите сами, ведь это не плохо. Средства у вас есть, а коли вы тревожитесь, то перешлите часть казны за море, чтобы в случае чего она ждала вас в Англии готовая и целехонькая. Опять же: Королеве убежище нужно не меньше вашего. Предложите ей те же условия и посмотрите, куда ветер подует. Грозный посидел еще некоторое время в задумчивости, после чего снова пригвоздил Кроули взглядом. – А ты неглуп, Антошка. Жаль только подлец: двум господам служишь. Был бы ты мой, я бы знаешь, что с тобой сделал? У меня с пррредателями рразговор особый: котел льда и котел кипятка, и так пока кожа «чулком» не слезет. Загипнотизированный страшным взглядом черных глаз, Кроули несколько секунд был не в силах сглотнуть. Если даже ему было неуютно рядом с этим человеком, то каково же его несчастным слугам? Демон тряхнул головой, прогоняя наваждение. За долгую жизнь Кроули его нередко развоплощали самыми неприятными способами, и не всегда за этим стояли ангелы или другие демоны. Но с тех пор он научился осторожности. Потребуется нечто более серьезное, чем каприз какого-то тирана, чтобы отправить его в Ад. В этот момент двери распахнулись, и на пороге появился Малюта Скуратов. Кроули знал, что он был одним из царёвых опричников – его собственного особого войска, чья работа состояла в поиске заговоров против правительства. К своим седлам они привязывали собачьи головы и метлы, означающие, что слуги государя выгрызают измену и выметают ее вон. Их методы были так же ужасны, как и их облик. И Малюта был самым жестоким из всех. И любимцем царя, к тому же. Вернувшись из своего прошлого путешествия по России, Кроули описал работу Малюты на четырех листах. Однако, в отличие от других текстов, написанных по возвращении из того путешествия, эти легли не на стол Ее Величества и даже не на стол издателя. Этот отчет отправился прямиком в канцелярию Вельзевула. Кроули получил два поощрения: за снабжение Отдела Пыток новыми методами и за наводку использовать их на том, кто их изначально придумал. В тот момент он почти любил свою работу. Малюта замер в поклоне, и Кроули заметил, что он умудрялся кланяться исключительно царю, высокомерно не замечая всех прочих людей в зале. – Говори, Малюта, – милостиво махнул рукой Иван. – Государь, площадь готова. Голос опричника звучал хрипло и негромко, но его слышал каждый из собравшихся за трапезным столом. – Снарядить царские носилки. Поедем, Антошка, покажу тебе, как казнят тех, кто противу государя и Бога Всевышнего выступает. И посла своего прихвати, мне с ним еще потолковать надобно. Стоило царю встать, как повскакивали с мест и все бояре, бросая недоеденные куски, пряча ложки и утирая усы. В зале повисла напряженная тишина, которую в следующую секунду нарушил голос думного дьяка. – Государь изволит вершить суд над заговорщиком, подлым холопом Ванькой Висковатым и прочими московскими изменниками, посему велит своим слугам и гостям отправиться сию минуту на Китайгородскую площадь. Кроули чуть не застонал. Он знал, что его ожидает при дворе Грозного, но надеялся, что это начнется не сразу после обеда…

***

Площадь была полна народу. Кроули задумался, хватило бы этих людей, чтобы наполнить Колизей, но тут же отмел неудачное сравнение: в Колизей люди тоже ходили за кровавыми зрелищами, но там, по крайней мере, был и элемент азарта – у гладиаторов, и даже у несчастных мучеников-христиан был шанс выжить и стать героями, пусть чаще всего и ненадолго… Здесь же все неизменно кончалось одинаково. Больше похоже на Инквизицию. С возвышения, где сидел царь и его приближенные и почетные гости, было отлично видно деревянный помост, построенный в центре площади. На нем был водружен деревянный столб. Вокруг стояли другие столбы и были разложены костры с висящими над ними котлами. На помост вывели человека. Он был уже немолод и, похоже, провел много дней в тюрьме. Страже приходилось поддерживать его, чтобы он не падал. Глашатай, стоявший рядом с местами царя и послов, начал читать приговор: – Бывший голова Посольского приказа дьяк Иван Висковатый обвиняется в измене Государю Московскому и Всея Руси Иоанну, в сговоре с королем Сигизмундом, в намерении сдать Новгород полякам, в сношениях с турецким султаном и написании подлых писем крымскому хану с призывами разорить Святую Русь. За все эти преступления и прочие, коих не исчислить, приговаривается к казни путем разрезания на части. В этот момент царь поднял руку и сказал что-то глашатаю. Тот продолжил: – Однако же, коли признает свои преступления и станет молить государя и народ о пощаде, помилован будет и сослан в монастырь на вечное поселение. Иван медленно кивнул. Кроули увидел, что он не спускает глаз с осужденного. На миг и тот тоже посмотрел царю прямо в глаза, как бы ожидая, неужели тот и правда отдаст приказ казнить своего когда-то такого верного слугу. Наконец, Иван Висковатый отвел глаза и оглядел площадь с какой-то мрачной насмешкой, после чего сплюнул на помост в сторону царского трона и произнес: – Будьте прокляты, кровопийцы, вместе с вашим царем! Тут же шум толпы будто прорвал сдерживавшую его плотину: крики, ругань, проклятия, слезы – все разом хлынуло на помост, и под этот адский аккомпанемент палачи схватили Висковатого и привязали к столбу. Кроули вздрогнул, когда тихий голос у него над ухом перекрыл весь окружающий шум: – А ведь я любил его, как самого себя, – грустно сказал Иван. – И посмотри, чем он мне отплатил… Кроули был слишком поражен, чтобы ответить. На эшафот поднялся Малюта. В руках он держал большой, слегка изогнутый нож. Он обошел вокруг столба, будто примериваясь, как мясник в лавке, какой кусок лучше отрезать. Наконец, он медленно поднес нож к лицу Висковатого – острие на мгновение задержалось у глаза – а затем аккуратным, плавным движением отсек левое ухо. Оглушительный вопль наполнил площадь, в ответ ему в толпе заревел чей-то ребенок, залаяли собаки. Как только Малюта покинул помост, к осужденному подошел второй опричник. Этот изогнутой саблей, похожей на турецкую, срезал у Висковатого полоску кожи от плеча до локтя. Кровь хлынула на деревянный помост. – Молодец, Петрушка, дело свое знает: с такой раны боли много, смерти мало, – ухмыльнулся Иван. Следующий палач лишил приговоренного глаза. Еще один – правой кисти. Это продолжалось до тех пор, пока высокий и мрачноватый мужчина средних лет не поднялся на помост. Он приблизился к телу бывшего дьяка, которое теперь было похоже растащенный падальщиками труп. Опричник поднес кончик клинка к животу Висковатого, и именно тогда измученный человек внезапно дернулся вперед, и нож вонзился глубже. Висковатый слабо охнул и скончался. В этот момент раздался страшный стук посоха о деревянный пол и громоподобный голос Ивана: – Измена! Все головы повернулись к царю. Он вскочил на ноги и посохом указывал на опричника. – Иван Реутов, изменник! Думал нас, государя московского, и весь честной народ перехитрить?! Думал спасти Ивашку от мучений и помилостивей да поскорей ему смерть доставить? А? Признавайся, несчастный, специально туда резал? – Никак нет, государь, – тихо сказал опричник. – Видит Бог, Ивашка сам на нож скакнул. – Врешь, окаянный! Малюта, схватить негодяя! В кандалы его! Позже решим, какую кару сия подлость заслуживает. Реутова тут же увели стрельцы. Он пытался протестовать, но его не слушали. Одни люди провожали его сочувственными взглядами, другие – оскорбительными выкриками, но большинство зевак, привычных к таким зрелищам, уже ожидали продолжения представления. Кроули ошеломленно следил за происходящим одними глазами, все остальное его тело будто полностью онемело. – Повсюду предатели, всюду замышляют… никому нельзя довериться, даже самым… самым… Голос наконец вывел Кроули из ступора. Он удивленно поднял глаза на царя. – Ты же не можешь быть уверен, что он сделал это специально, – хрипло проговорил он. – Но даже если так – почему непременно назло тебе, может, ему просто стало жаль бедолагу? – Жаль?! Жаль? – зашипел Иван. – Что ж это за земля такая, где принято предателей да лукавых врагов жалеть? А меня кто пожалеет? Я доверял Ивашке, пуще всех на Руси. Любил его пуще самого себя. Давал ему вершить дела моим именем. В его присутствии не боялся есть и пить, не дав сперва опробовать слугам. А ему лишь только и надо было доверие мое, чтобы возвыситься, чтобы потом все, что я дал ему, швырнуть под ноги королям да ханам поганым. Не жаль ему было на мое сердце, для него открытое, сапогами грязными наступить? А? Скажи, не жаль? Кроули было жаль, что он открыл рот. На них уже оглядывались. Однако в этот момент на эшафот вывели новых заговорщиков. И, зачитав их преступления, подвели каждого к кипящему котлу… Когда запах вареного мяса поплыл по площади, Кроули решил, что пора отсюда выбираться, и упал в обморок.

***

Это был удобный способ покинуть место, в котором не было сил находиться, не оскорбив при этом хозяина мероприятия. К тому же, это давало возможность и Рандольфу, и прочим невольным зрителям казни сбежать под благовидным предлогом. «Будет должен», – довольно подумал Кроули, слушая, как Томас суетится, распоряжаясь, чтобы Кроули вынесли на воздух и доставили к лекарю. – Просто дайте ему воды, – говорил кто-то. – Обычное дело… – А вдруг удар? Что мы ихней королеве скажем? Ваш-де посол от страху окочурился? – Здесь в двух шагах чумная изба, может туда? Монах там просто чудеса творит. – Сдурел что ли – посла в чумную избу? – Господа-господа, благодарю вас, мне уже лучше, – Кроули выпутался из рук встревоженной стражи и неловко встал на ноги. Оглядевшись, он увидел, что площадь осталась в стороне, однако и сюда, в тихие переулки, долетал дым от костров. Заверив своих провожатых, что ему не нужна помощь, спасибо большое, он, наконец, оказался один и зашагал как можно быстрее вверх по улице. Демону срочно надо было выпить.

***

Азирафель устало оперся одной рукой о прикроватный сундук, не снимая второй с груди больного. Мальчик слабо застонал, но его дыхание наконец-то выровнялось. Дарья ругалась с кем-то в сенях. Ее недовольный голос долетал даже сюда. Азирафель надеялся, что она задержит их хотя бы настолько, чтобы он успел долечить мальчишку. Отчаянным усилием, он вытянул остатки магии, которые инстинкт самосохранения запрятал поглубже внутрь его сущности, и вылил их все дочиста в больного. Рука, опирающаяся о сундук, тут же задрожала и подогнулась, он чуть не упал лицом вниз, но в последний момент сумел откинуться на спинку стула. Он был лишь наполовину в сознании, когда в комнату вошла Дарья. Она постояла в дверях, вздохнула и поцокала языком. – Ай-яй-яй, – произнесла старушка. Потом подошла к мальчику на кровати, положила ладонь ему на лоб, после чего проделала то же самое с Азирафелем и повторила. – Ай-яй-яй. – Дарья? – слабо пробормотал ангел. – Кто это при… приходил? – Тш-ш, тише, Зирочка, не тревожься, отдыхай. А приходили ироды поганые, снова по твою душеньку. Ну да я их выпроводила, проклятых. Припугнула чумой, сказала, и ты тоже болен – так их ветром и сдуло. – Молодец, Дарья. – Батюшка, ты бы прилег, голубчик мой, а? В чем душа-то держится… Разве ж можно так себя не жалеть. Я же вижу, где ты силы берешь, лечить их, этих-то, – она кивнула на мальчика. – Что, здоров он? – Здоров… – Ну, и будет на сегодня. Идем, я тебя до постели доведу. Она подставила ему плечо и скорее потащила, чем повела его в соседнюю комнату, где на полу была набросана солома, покрытая тряпьем. Упав на «постель», Азирафель поморщился: комната вращалась у него перед глазами. Дарья снова поцокала языком и ушла варить травы да молиться своим старым богам. В ее мире Перун и Ярило, баба-яга и домовой как-то совсем мирно уживались с Иисусом Христом и богородицей, ангелами и демонами. Азирафель, конечно, пытался ее просвещать. Читал ей Библию, даже учил буквам, чтобы она сама читала молитвы. Уверял, что они лучше помогают больным. И те в самом деле поправлялись, пока Дарья читала. Тогда она еще не знала, что Азирафель умеет исцелять наложением рук. Узнала через пару дней, подглядев за псевдомонахом в замочную скважину. В этот же день за ужином дорогое рукописное Священное Писание, которое Азирафель одолжил Дарье, стукнуло его по макушке и упало рядом, чуть не испачкавшись в супе. В общем, укрепить веру старушки в Бога не удалось. Зато уверовала она в Азирафеля. Целиком и полностью, даже больше, чем в своих старых богов. Она была уверена, что он, по меньшей мере, маг, а то и вовсе какое-нибудь доброе божество. Посему она во всем его слушалась (кроме, разве что, чтения), помогала с чумными больными, чем только могла – от настаивания лекарств, до обмывания трупов. Да еще и ухаживала за самим «Зирочкой» – как она ласково его называла на русский лад – когда тот был не в силах о себе позаботиться. «Приходили ироды поганые снова», – вспомнил Азирафель слова Дарьи. Опричники. Государева стража. Ищут неверных, предателей, колдунов. Месяц назад, когда он только явился в Москву, ему удалось прогнать их и отстоять Дарьин чумной дом – точнее, маленькую избу в московском посаде, где старая знахарка лечила недужных. За то время, что он помогал ей, а она ему, их уже пять раз пытались арестовать по подозрению в колдовстве. Что же будет, если он вдруг покинет ее? Впрочем, сегодняшний случай показал, что Дарья и сама могла неплохо за себя постоять. К тому же Азирафель никуда не собирался. По крайней мере, пока. Пока не уйдет чума. И пока Иоганн не сделает то, что обещал, – добавил ехидный тоненький голосок на задворках сознания. Впрочем, Азирафель только устало поморщился: сейчас было не до Иоганна. Он закрыл глаза, но сон не шел. В соседней комнате лежало еще четверо больных, таких же, как тот мальчик. И не важно, сколько их он уже спас: новых все привозили и привозили. Стариков, детей, женщин, мужчин в стрелецком облачении, которые не могли поднять не то что ружье, но даже чашку с лекарством. Все это было слишком тяжело выносить. Будто он снова оказался в Европе четырнадцатого века. Будто промежутка между той чумой и этой не было вовсе. Не было ни жизни, ни книг, ни войн, ни моря, ни Небес… Только одни наполненные болью глаза сменяли другие. Усталые глаза, испуганные глаза, старые глаза, детские глаза, желтые глаза… потухающие, закрывающиеся под его рукой… Азирафель понял, что уснуть ему сегодня не удастся, а значит, нужно восстанавливать силы другими способами. Немного отдохнув, он заставил себя встать. – Дарья, я пошел в кабак, – сообщил он, выходя на улицу. В воздухе почему-то пахло гарью. Ангелу срочно надо было выпить.