Запретный плод вам подавай

— Я не верю! — Онегин со злостью сжал руку француза, даже не думая, что причиняет боль. Его голову затуманило, ни одна разумная мысль не могла пробраться. От ярости мужчину колотило так, что приходилось прикладывать усилия, чтобы успокоить дрожь. Сжимая зубы, он ждал ответа, а тишина только раскаляла и без того горячую голову. — Я повторяю, — спокойно проговаривает старик, смотря холодным и пустым взглядом. — Это тонкие порезы от веток. Я неаккуратно прошел через густые деревья. Он пытается вытащить руку, но горячие пальцы сильнее обхватывают запястья. — Мне не десять лет, Гильо, я могу отличить царапины от тонких веток и следы от ударов тонким прутом! — он нахмурился и с новой силой выпалил: — Да у нас даже деревья нигде так близко не растут! Француз видел в голубых глазах и злость, и обиду, и боль, но молчал. А сердце Евгения сжималось. Он затаил дыхание и, как можно спокойнее, произносит, пытаясь остановить дрожь. — Скажи мне… просто скажи, кто посмел, и я… — За тобой приехала карета, — игнорирует старик, намекая на Ленского, ему удается вытащить руку из цепкой хватки. — Ты боишься чего-то? — Онегин настаивает на продолжении. — Опаздывать нехорошо, Евгений. Гильо быстро подходит к двери, сжав губы, и быстро покидает комнату. Свист. Удар. Крик. Слезы. Это повторяется. Тебя не видно из-за высоких людей, но тебе видно все. В воздух подлетают красные капли. Кровь ручьем скатывается по столу; земля не успевает ее впитать, и на траве остаются грязные следы. Толстая плеть покрывает тело следами, они накладываются друг на друга, разрезают кожу. Спина, руки, ноги — все превращается в лохмотья. Виновен он? Нет? Никто не смеет и рта открыть. Слышен лишь свист плети, крик и мольбы мученика. Скоро ему станет так больно, что он будет не в силах орать. Люди закрывают уши, зажимают рты, но сил отвернуться нет ни у кого. И ты не можешь. Их грудь разрывает от боли, их сердца выжигает страх, а твои еще и бессилие. Ты не можешь отвести глаз от изуродованного тела. Спасают только большие ладони: одна накрывает глаза, другая сжимает плечо и прижимает к груди. А если терзают эти руки? Я вбежал в этот дряхлый сарай, где лечили слуг, где, как говорили папа и дядя, оказывали медицинскую помощь, а на деле ничего не делали. Запыхаясь, я огляделся. Оперевшись ладонями о колени, я сделал несколько выдохов. — Гильо? — прошептал я, поднявшись и проходя дальше. Женщина в белом, грязном халате повернулась ко мне. Ее спина попыталась спрятать кого-то. — Это он? — подорванным от испуга голосом спросил я. — Вам нельзя сюда, — быстро произносит она. — Уходите, пожалуйста. — Пусти! — я обогнул ее и тут же встретился взглядом с голубыми глазами, красными от слез. На стуле сидел красивый француз. Он был высок, но слишком худ. Его смуглая кожа совсем побелела. По лицу скатывались капли пота и слез. Рыжие волосы облепили мокрый лоб. Я первый раз увидел его трясущимся, с искаженным от боли лицом, и первый раз ощутил боль на себе. Он попытался улыбнуться, но я увидел, что малейшее движение, даже губ, причиняет ужасную боль. Я хотел кричать, но крик застрял в горле, обжигая его. Я хотел прижать ладонь ко рту, но впился ногтями в кожу, чтобы не шевельнуться. Я не буду плакать. Не буду. Ему не нужно думать обо мне. Чтобы я сейчас не чувствовал, только он один был важен. Через силу, но я заставил себя опустить глаза на истерзанные руки. Следы от прута были слишком частыми, они покрыли кожу от запястий до локтей. Кровь еще не застыла, она стекала алыми струями, пачкая пол под собой. Кожа спадала лоскутами. — Подожди меня на улице, — донесся шепот. — Я… нет… Я не уйду, — прошептал я, поднимая глаза, — не уйду… — Так будет лучше, — попыталась настоять женщина. — Не уйду, ясно? — я подошел ближе, кладя руки ему на колени. — Я помогу. Могу воду заменить, сделаю, что скажешь, — я с надеждой посмотрел на озабоченное лицо женщины и снова на мужчину. — Я принесу воды, хочешь? Он поднял глаза, должно быть посмотрев на врача, и снова опустил на меня. — Ну, не оставлю я тебя… Гильо моргнул, как бы говоря «да». Я быстро набрал в железный стакан холодной воды и подбежал к нему. Поставив стакан на лавку, я и сам быстро взобрался на нее. Мои пальцы обхватили железо, я поднес к бледным губам стакан, и аккуратно, медленно напоил мужчину. Мне хотелось, чтобы он знал, что он не один.