Запретный плод вам подавай

Онегин сел в карету Ленского. Кони тронулись. Как и ожидал Ленский, Евгений был раздражен. Они сидели друг против друга; их лица озаряли красные лучи заката. В светлых волосах Евгения играло пламя, а вот глаза, прежде голубые, как утреннее небо стали словно ледяными. Цвет оставил их. Такой человек, как Владимир Ленский, не мог не заметить этого. Его чуткость не позволила отпустить это, а наивность позволила принять это на свой счет. Юноша почувствовал вину. — Евгений, вы себя хорошо чувствуете? Может нам стоит вернуться? Вот она. Возможность сбежать. Но Евгений почему-то слабо улыбнулся. — Нет, я прекрасно себя чувствую, — ответил он, переводя взгляд на Ленского. Владимир быстро отвернулся. Он укорил себя за упрямство. Онегин все это подметил, но не смог найти объяснения. Он, казалось, видел, как вертятся мысли в голове приятеля. Ленский опустил взгляд на руки, но тут же поднял, встречаясь с взглядом голубых глаз. Евгений нахмурился, видя, как он переживает и пытается заговорить. — Владимир, скажите мне наконец, — произнес он. — Не понимаю вас, — юноша наигранно нахмурился. — Просто скажите мне то, что пытаетесь сказать. Не нужно подбирать слова, хорошо? Щеки Ленского вспыхнули. Он впился ногтями в сидение, чувствуя проникновенный взгляд почти физически. — Ну же! Вам не нужно бояться говорить со мной, — он улыбается, вскидывая руки. — Я не выгоню вас из кареты. — Потому что это моя карета? — слабо улыбнулся Владимир. — Меня это не остановит. Владимир прыснул. Ему показалось, что напряжение, обернутое вокруг шеи, ослабло. Воздух вдруг стал прохладным, и удалось сделать вдох. — Я хотел сказать, что… я могу поехать один. Мне жаль, что я заставил вас готовиться к ужину, но, если вы хотите вернуться… я прикажу развернуть карету. — Не нужно, — Онегин улыбнулся, чувствуя тепло. — Я бы хотел увидеть людей, заменивших вам семью. Его добрый взгляд окончательно разрушил оковы неловкости. Владимир посмотрел на друга сначала потерянным, а потом благодарным взглядом. — Правда? — тихо для себя спросил он. — Я знаю, что вы не хотите ехать один, и вам не нужно этого делать. Я же согласился ехать с вами. — Не помню такого… в смысле, согласия не помню, — он нахмурился, показывая по-дурацки сыгранную попытку вспомнить — Если бы я не хотел, вы бы сразу это поняли. Я бы сразу и сказал вам об этом, и, будьте уверены, ничто бы не изменило моего решения. — Значит в вашем настроении виновен не я? Что тогда? — А что с моим настроением? — Онегин внезапно напрягся. — Мне показалось, у вас не все в порядке. — Вам показалось, — ответил Евгений, выпрямившись, а сам начал вспоминать, как он мог это показать, где он оплошал. — Долго нам ехать? — Нет. Они живут недалеко от Красногорья. — Ваши отцы были друзьями. Расскажите мне еще что-нибудь. Ленский за секунду собрался с мыслями и начал: — Они простая, милая семья. Они гостеприимны… — Прошу вас, — протянул Евгений перебивая юношу усталым взглядом. — Я бы хотел по существу. Без лирики. Юноша остановил на нем смущенный взгляд, но тут же взял себя в руки. — Дмитрий Ларин пережил отца на пять лет. Я помню, как он держал меня на руках, помню, как я играл с его медалями, — Ленский улыбнулся своим воспоминаниям. — Сейчас Прасковья Ларина одна с двумя дочками. — Двумя? Вы мне только об одной уши прожужжали. Как я вам за это благодарен. — Вот как, — Владимир выпрямился. — Слушайте, сейчас я буду вам уши жужжать о второй. Онегин улыбнулся, а Ленский задрожал от смеха. «Он мне угрожает…» — Итак, она звалась Татьяна, — начал юноша. — Старшая дочка Лариных. Кто бы увидел их с Ольгой, никогда бы не назвал сестрами. Они сильно отличны внешностью. Татьяна не так красива, как Ольга, у нее темные волосы, не самая идеальная фигура, далеко не милые черты лица. Поведением они также различны: Таня всегда была… дикой, казалось, боится чего-то. Мне эта девочка виделась лесной ланью. Не по годам печальна, молчалива… Я никогда не видел ее близкой к отцу или к матери — словно чужая в семье родной. И в играх она никогда не участвовала, но я часто видел ее, сидящей целыми днями молча у окна. Ей чужды были детские забавы; она любила читать, и сейчас, уверен, любит. — Удивительно, как получается, — Евгений отвернулся к окну. — Они ведь имели одно воспитание и образование. — Правда, — кивнул Ленский, — и совершенно разные натуры. — Вы так и не прочитали мне стихов об Ольге, теперь мне хочется услышать стихи о Татьяне. — Я никогда не писал о ней, — вдруг смутился Ленский. Онегин удивленно посмотрел на юношу. Тот слегка смутился и поджал губы. — Она никогда не была вам интересна? — Я не мог ее понять. Я не могу писать о том, чего не понимаю. — А о чем вы пишите? О любви? А много вы в ней понимаете, сударь? Когда вы наконец прочитаете мне? — Я люблю жизнь, люблю Россию, я влюблен, об этом я и пишу. Я читал и слышал о несчастной любви, но сам никогда не сталкивался с ней, — сознался юноша, опуская глаза. — Вы правы: я не много знаю. Евгений улыбнулся. Он был доволен собой, да. — Простим это горячке юных лет, — тихо произнес он. Владимир слегка прищурился, нахмурив брови. — Вам просто нужно было, чтобы я покорился. Долго вы будете смеяться? — Пока вы не перестанете быть столь наивным, — рассмеялся он. — Так… что насчет ваших стихов? — Мы уже приехали, — Ленский поддался вперед, отодвигая занавеску. — Да почему же меня все сегодня затыкают?! Онегин выглянул в окно. Они остановились перед небольшой усадьбой. В красном свете солнца голубые стены переливались необычными оттенками. Белые колонны казались охваченными языками пламени. Этот дом был слишком прост. Даже после описания, Евгений все равно удивился. Онегин и Ленский вышли на тропинку. Вблизи, Евгению удалось слегка рассмотреть сад. Он оказался довольно милым. Можно было увидеть ухоженную тропинку, стволы берез, край беседки, мраморные клумбы. В окне горел яркий свет, можно было увидеть женские силуэты. На крыльце стояла женщина и молодой русский лакей. Гости прошли к ним и, сняв цилиндры, сделали легкий поклон. — Добрый вечер, — улыбнулся юноша тетушке. — Позвольте я вам представлю своего нового хорошего друга. Онегин Евгений Александрович. — Добрый вечер, сударыня, — Евгений мило улыбнулся. — Мне Владимир писал о вас много хорошего, — ответила женщина. — Вам нагло солгали, — Онегин повернулся к другу и наигранно нахмурился. — Как, впрочем, и мне. Я думал, мы друзья, Ленский, — он бросил ему такой же шутливый взгляд, полный презрения, и повернулся к женщине. — Вы намного прекрасней, госпожа Ларина. Онегин бросил еще пару обыкновенных любезностей, каких уже и сам не помнил. Он был доволен, но не удивлен, заметив, что настроение хозяйки стало не просто хорошим, а искренне хорошим. Евгений подметил в Лариной что-то очаровательное. То, что просыпается на женском лице, после комплиментов и пары знаков внимания. Она, должно быть, была очень красивой в молодости, хотя и сейчас она была привлекательна, время не было жестоко к ней. В хозяйке легко можно было узнать одну из тех красавиц, что родились в глуши и были отданы за первое обещание жизни в достатке лет в 15. Молодых людей проводили в дом. Онегин мимоходом бросил взгляд на внутреннее убранство передней. Та была самой обычной, ничем не примечательной. Чувствовался запах кваса, в углу стоял столик, у стены прилавок, а над ним зеркало. Евгений задержал на нем взгляд, убеждаясь, что все идеально. Лакей забрал верхнюю одежду, и гости прошли вслед за Лариной в освещенную залу, где их ждали две девушки. Онегин сразу понял, кто из них Ольга, кто Татьяна. Златокудрая леди стояла у окна. Красные лучи заката прекрасно играли в ее волосах, платье и в глазах. Она была чем-то очень увлечена, смотря в окно, и не заметила гостей. Точнее гости решили, что их не заметили. Она плавным движением убрала выбившийся локон. Ее чудные голубые глазки следили за чем-то на улице, и словно по его велению, она повернула голову, якобы только что заметив молодых людей. Евгений отметил, что она прекрасно овладела искусством игнорирования мужчин. Ее сестра же заметила их сразу. Она поднялась с кресла и прошла ближе. Онегин со скрытым удивлением посмотрел на юную леди. У нее не было золотых кудрей, как у матери и сестры; темные волосы были собраны в строгую высокую прическу. Платье чудно сидело на ней, несмотря на отсутствие изящной фигуры. В ее лице, глазах не было тех ярких искр, что завораживали. В них было спокойствие, которое Онегин не мог понять. — Мои дочки, Евгений, — улыбнулась Прасковья. — Татьяна и Ольга. Владимир, должно быть, и о них рассказывал. — Разумеется, кто бы смог промолчать. Добрый вечер, — проговорил Онегин, следя взглядом за приближающейся Ольгой. — Он рассветом так долго не восхищался, как вами, леди. Мне радостно, что я наконец смог с вами встретиться. — Мы тоже были счастливы, узнав о возможности познакомиться с другом Владимира, — ответила Татьяна с присущим ей спокойствием. — Вы из Петербурга? Вместе они продвинулись к столику у окна. На нем уже стояли фарфоровые чашки с блюдцами, молочница и сахарница. Молодая девушка исчезла сразу из комнаты, как разлила кофе. — Да, я здесь около двух месяцев. Мне захотелось отдохнуть от суеты города. — Как странно! — изумилась молодая Ларина. — Устать от огней Петербурга! — Они горят двадцать четыре часа, и шум не затихает, — не переставал улыбаться Онегин. — Легко устать. — Я бы никогда не устала. Онегин тихо рассмеялся и бросил взгляд на Ленского. «Выбрал подружку.» Лицо юноши светилось рядом с девушкой. Он не сводил глаз с нее и даже не заметил, что над ним смеются. Кофе был очень вкусным и полезным: он заставлял хоть на время закрывать рты. Особенно были хороши моменты, когда они пили одновременно. Онегин умело поддерживал беседу, незаметно поглядывая на часы. Ему хотелось быстрее убраться отсюда, а они еще даже ужинать не садились. Зато Ленский был чересчур доволен для человека, не желавшего этого ужина. Но почему бы не быть довольным? Онегин прекрасно исполняет роль живого щита, принимая на себя все разговоры и любезности. Если бы Ленский знал, как тяжело следить за цепью диалога, когда мысли возвращаются домой, когда появляются лица прислуги, боящейся случайно посмотреть на хозяйку или гостя. Ему постоянно казалось, что эта беседа давит на него. Словно зажатый в угол, он становится резче и любезнее. Но кажется, что за одним его ответом следуют два вопроса, на два ответа, четыре предложения. Его глаза то и дело поднимаются на картину неизвестного автора — второй подвиг Геракла. Сражение с Гидрой. Вдруг его слух ласкают три заветных слова: — Пройдемте, пожалуйста, в столовую. Скоро это закончится, и он сможет полностью отдаться самобичеванию и самозабвенно придаться ненависти к себе. Ему стоило заняться этим еще два часа назад, но пришлось отложить. Ленский сдвинул ему график. Молодые люди пропустили Лариных. — Евгений, спрошу еще раз, — донесся шепот Ленского у уха. — Все нормально? — Теперь, думаю, да, — тихо бросил он, не поворачивая головы. — Так заметно? — Нет, просто мне почувствовалось… — Кончайте так много чувствовать, — оборвал блондин. — Вы ставите меня в неловкое положение и немного напрягаете. — Вы и так напряжены до мозга костей. — Я лишь взволнован. Сами понимаете, общество столь прекрасных особ, — спаясничал он. — Евгений… Онегин прошел вперед, игнорируя переживания друга. «Неужели правда видна моя тревога? По дамам не скажешь. Благо, в доме нет мужчин. Мне необходимо взять себя в руки прямо сейчас.» Их усадили за стол. У Евгения не было аппетита, и он не появился ни от запаха, ни от вида яств. Единственное чего ему на самом деле хотелось — вина. Разговоры не смолкали. — Евгений, это же вы установили оброк? — начала старшая Ларина. — Я немного не поняла, почему это вызвало столько обсуждений. — Татьяна, — оборвала ее мать, — неужели нет более интересных тем? — Почему же? — улыбнулся молодой человек. — Это очень интересно. Я, честно говоря, тоже не понимаю, чем была вызвана столь жаркая полемика. Мой доход только умножился. — Как же так? Я слышала, что при оброке крестьяне не работают, — возмущенно проговорила Ольга. — Меня мало волнует как и сколько они работают. Я ежемесячно получаю результат. Достижение цели ведь подразумевает какую-то работу, верно? — Онегин улыбнулся краями губ и сделал глоток вина. — Правда? — в глаза Татьяны что-то блеснуло. — Значит, они могут… получается, они могут сами распределять время? — Именно. Вас это так обрадовало? — Да, это ведь… — она подняла глаз, встретилась с угрожающим взглядом матери и смутилась. Онегин заметил это. Ему следовало оставить эту тему, этого от него требовал разум, но что-то щекотало его нервы. Эта тема была так схожа с его мыслями. Он почувствовал жар и пожелал продолжить. — Вы хотите сказать «хорошо»? — Н-нет, не хочу. Разговоры о хозяйстве не для меня, — она опустила глаза. — Это правильно, что вы пытаетесь разобраться в том, чего не понимаете. — Мне бы не хотелось видеть пустые поля, — донесся голос Ольги. — Понимаю вас, — кивнул повеса. — Вам бы хотелось видеть, как на этих полях с рассвета рвут руками крапиву. Ольга сделала вид, что не услышала и даже не опустила глаз. Но Онегин прекрасно видел, что укор был принят. Он почувствовал, как жар усиливается. — Кстати говоря о крапиве, — начал Ленский. — Я прекрасно помню, у вас был рецепт одной настойки на крапиве. Она вроде лечила спину, да? — Верно, а вы опять упали с коня? — обеспокоенно спросила младшая Ларина. — Нет, но собираюсь, — неловко улыбнулся юноша. — Боже упаси, Владимир, неужели нельзя быть аккуратнее и не пугать нас? — Ольга обернулась к нему. — Конечно можно, но ведь так пропадает все веселье, — Владимир заметил ее взгляд и добавил. — Я лишь пошутил, честно. Но хотел бы предостеречься. — Мне думается, она имела в виду, что хочет быть уверенной, что крестьяне заняты не пустым делом, — подметила Прасковья. — Мне думается, она не совсем поняла смысл оброка. Если они его выплачивают, значит, они были заняты не пустым делом. — Странно, я не видела, чтобы они работали, — Прасковья вытянулась. — Днем ни разу. — Странно, что вы наблюдаете за ними. — Неужели мы так и будем говорить о работе? — Владимир старался оставаться радостным, несмотря на то, что его подозрения насчет самочувствия Евгения подтвердились. — Вы писали, что три дня назад побывали в театре Петербурга. Что там ставили? — Король Лир, сударь, — ответила Татьяна, поворачиваясь к нему. Она хотела продолжить говорить об изменениях, внесенных постановщиком, но ее мать решила, что предложение было закончено. — Мы очень часто проезжаем мимо вашего имения и разумеется невольно вспоминаем, как здесь было при вашем дядюшке. Девочки были совсем детьми, но мне отчетливо помнится, что на полях всегда кипела работа. — О, мне тоже! Я так рад более не видеть этого. — Кажется, будь воля ваша, вы бы даровали всем свободы. — Было бы прелестно, — сквозь зубы выпалил Онегин. Повисло молчание. Онегин ел, чувствуя на себе испепеляющие взгляды и надеясь, что среди них нет Ленского. Он прекрасно представлял, какие мысли роятся в головах женщин. — Разве это не ударит по экономике России? — неуверенно произнесла Татьяна. Онегин поднял на нее добрый, снисходительный взгляд. — Это не столько экономическая необходимость, сколько личные интересы, — просто и тихо отвечает он. — Так сказать, взятка за дворянскую поддержку. — Любые хозяйственные отношения — это естественный результат особенностей национального характера. И наше общество не исключение, — как можно спокойнее продолжает женщина. — Это результат слабого развития индивидуализма. Евгений впивается в голубые глаза Лариной острым взглядом. Они меньше секунды жгли друг друга глазами, но заметили это все. — Я встречал подобное суждение в книгах, — протараторил Ленский. — Кстати говоря о книгах, я видел у вас Руссо, — обратился он вновь к поддержке старшей Лариной. — О, это мой любимый автор! Я все его произведения на одном дыхании прочитала… — Это наследие, — не замолкает Ларина. — Это произвол, — не задумываясь отвечает Онегин. — Так судят о престиже государства. — Так судят о моральных устоях народа. — Мне кажется, Татьяна поняла суть оброка, — резко отвечает Владимир, выпрямившись. Теперь говорил один Ленский. Видя настроение друга, он решил, что ему лучше будет так. Владимиру не хотелось заставлять его улыбаться. Он лишь был удивлен, что тот потерял самообладание. *** Они поспешно сели в карету. Онегин немного расслабился. Он опустил плечи и откинулся на спинку. Его глаза зло осмотрели сидящего напротив Владимира. Тот же был натянут, как струнка. Он не умел скрывать переживаний. Евгений ощутил дрожь, проходящую по телу и сжал зубы. Он злился, что Ленский притащил его сюда и злился, что тот ни в чем не виноват, злился, что дал себе волю, злился, что все испортил и, что ему придется извиняться. Владимир быстрым движением одернул занавеску, и друзья погрузились во тьму. Онегин поддался вперед, ставя локти на колени. Он устало уронил голову, зная, что сейчас его не видят. Карета двинулась. Тишину прерывали только треск колес и цокот копыт. Никто из сидящих не желал говорить, но переживания Ленского взяли верх. — Евгений, — тихо начал он. — Я знаю, не надо, — Онегин провел ладонью по лицу. Он вновь не справился с собой. Эта темнота неправильно на него влияет. — Я зря поехал. Теперь отношение к вам, боюсь, испортится. Я придумаю, как это исправить, дайте мне время. — Мне не это сейчас важно, Евгений. Я ведь спрашивал вас о вашем самочувствие. — Это бы выглядело, как попытка сбежать, да? Я не хотел, чтобы вы считали меня трусом. — Но вы ведь побоялись сказать правду. Евгений, прошу вас… что с вами? Скажите мне, что произошло. Молчание. Владимиру не удается разглядеть лица друга. — Вам не нужно подбирать слова, — повторяет он его же слова. — Здесь нет никого. Ленский чувствовал эту борьбу, видел, как Евгению тяжело. Он физически ощущал необходимость помочь, ощущал, как сосет под ложечкой, как тишина мучает и выводит из себя. Но еще он знал, что Онегину нужно время. Владимир терпеливо ждал, стараясь не производить звуков. — Я с Гильо поругался, — тихо произнес он после паузы. — Прямо перед выходом. Мне казалось, я смогу забыть ссору на время ужина. Вот он. Шаг. — Гильо это же тот француз? Что ваш слуга? — спросил юноша, наклоняя голову. — Гильо это тот француз, что со мной почти с рождения, — одернул Онегин. — Ему было плохо, мне кажется, даже страшно, а я был груб. — Вам стыдно… — Меня это сжигает… — Он знает, что дорог вам? — Я надеюсь на это. Просто… он, да… он слуга, ему часто приходилось тяжело… пять лет назад многое изменилось, и я не хочу, чтобы он возвращался в то время, не хочу, чтобы он думал, что я… — Принимаете его как должное, — выдохнул юноша и откинулся назад. — Именно. — Все мы срываемся на близких. Потому что так безопаснее. Они никуда не уйдут, они простят… — мы так думаем. Это ужасно несправедливо, что мы используем их, а не чужих; несправедливо, что не родных чувства мы ставим на передний план… но кому еще открыться? В чьем еще обществе вы бы смогли дать свободу ярости и грусти? Мне не кажется, что Гильо будет долго мучать вас и наказывать… Я только не знаю, сможете ли вы себя простить. Вновь наступила тишина. Евгений почувствовал неловкость из-за этого откровения… Может даже страх. И все же виновата темнота. Она была очень опасна сейчас. Она скрывала пропасть. Он и сам часто пользовался этим фокусом… Забавно, что сейчас он сам попался. — Друзья! Досужный час настал, — тишину вновь прерывает голос Владимира. Онегин недоуменно смотрит в темноту. Глаза уже привыкли к ней, и появляются черты юноши. Все тихо, все в покое; Скорее скатерть и бокал! Сюда вино златое! Шипи, шампанское, в стекле. Евгений видит, что юноша больше не напряжен. Его глаза закрыты, а руки спокойно лежат на коленях. Друзья, почто же с Кантом Сенека, Тацит на столе, Фольант под фолиантом? Это его стих. Он читает свой стих. Под стол холодных мудрецов, Мы полем овладеем; Под стол ученных дураков! Без них мы пить умеем. Это его ответ на доверие?