Запретный плод вам подавай

Владимир поднялся, когда раздался стук в дверь. В кабинет вошла девушка с подносом и поставила на стол белый фарфоровый набор: чашечки, чайник, из носика которого струился дым, молочницу и сахарницу. Поднялся приятный запах кофе. Девушка потянулась к чайнику, но Евгений остановил ее. — Я сам. Иди. Она кивнула и тихо вышла. Молодые люди остались одни. — Вам какой? — спросил Евгений, разливая жидкость по стаканам. — С молоком, — Ленский опустился на свое место, — и три ложки сахара. — Как пожелаете, — улыбнулся Онегин, исполняя желание друга. — Что вас так разозлило? — Счета просматривал. Давайте не будем о них говорить. — Давайте не будем. Но все же, если вам понадобится помощь, не забудьте о своем друге. Я всегда буду рад оказаться нужным. — Ооо, вы скоро пожалеете и проклянете свою доброту, — рассмеялся Евгений, поднося ему чашку. — Спасибо, — его руки обхватили теплый фарфор. — Позвольте мне вольность: я не хочу подниматься. — Чувствуйте себя здесь свободно. Но на диване было бы удобнее. — Нет, Онегин. Садитесь тоже на пол. Тут почему-то лучше, — он посмотрел на него снизу вверх, улыбаясь. Эта улыбка на уставшем лице была такой простой… Юноша просто улыбался. Евгений смотрел на эту улыбку и чувствовал, что-то странное… словно мир стал вдруг правильным, все стало правильным. Евгений опустился на ковер и собрал ноги по-турецки. — Потому что отсюда все кажется большим, — ответил он. — А ты снова маленький. Снова ребенок. Снова все проблемы решает отец. — Как я скучаю по тем временам, когда проблемы решал Дима, — Ленский повертел кружку в руках и случайно встретился взглядом с другом. — Хотя… я, честно говоря, больше скучаю по нему. — Вы так близки с Лариными. Вам должно быть очень хорошо с ними. — Это странно, но нет. Я люблю их, но предпочёл бы любить на расстоянии. Я сегодня снова был у них и мне удалось удрать, — тихо произнес юноша. Онегин заметил, как от стыда вспыхнул его румянец, и улыбнулся. — Они хотели, чтобы я у них остался. — Вы - одинокий воин в этом бабьем поле, mon ami, — рассмеялся Евгений, делая глоток горячей жидкости. — А как же наша Оленька? Неужели она нам больше интересна? — Нам это царю Петру Первому? Не знаю, как насчет вас, а я бы провел с Оленькой всю жизнь наедине, — он поднял подбородок. — Вот как! Это долго. О чем же можно с ней все это время говорить? — О природе и цветах, о поэзии и театрах… этот список можно продолжать вечно. — Прошу прощения, а в списке вашем вечном будет что-то существенное? — Романтики в вас нет, — отпивая кофе, улыбнулся юноша. — Она меня мало волнует лет с семнадцати. — А что тогда произошло? — его карие глаза серьезно посмотрели в голубые, в них даже мелькнуло беспокойство. — Я разорвал все связи с отцом и по уши погряз в бытовухе. Я понял, что ваша романтика отнимает слишком много сил и времени. — Вам, наверное, очень жаль, что вы не помирились с ним. — Нисколечко! — улыбнулся Онегин. — Ни за что на свете в это не поверю, — Владимир покачал головой. — Это ведь ваш папа. — На самом деле, Ленский, — кивнул серьезно Онегин. — Мне глубоко безразлично. И скажу вам, полагаясь на вашу честь, если бы умер мой папа, я бы рыдал, как малое дитя. — Не понимаю вас… — вдруг громко произнес он, нахмурив брови. — … он жив? — Папа? Да, — спокойно ответил Евгений, делая глоток. — Я… я думал… — Я понимаю, все нормально. — Я бы безумно хотел с ним познакомиться! — лицо Ленского вдруг изменилось, почти засияло, словно жив оказался его отец. Как часто менялись эмоции! Как ярко и остро он реагирует на все! — Как-нибудь познакомлю вас, — Онегин поднял глаза на сияющее лицо друга. Он не мог не поверить в простоту его радости, не отвести глаз. Он заметил, что Владимир сегодня был очень красив, сидя на полу, в свете мягкого тусклого света. — Слово джентльмена? — тот притворно прищурился. — Все мои слова таковые, если вам интересно, — Онегин гордо приподнял подбородок, как бы оскорбляясь. — Не интересно. — Мерзавец, — шикнул тот, наблюдая, как Владимир вновь отводит грустный взгляд. — Вернемся к нашей Оленьке. Онегин облизал губы, став серьезнее. Владимир, чьи карие глаза были прикованы к напитку, не мог этого заметить. Не мог заметить эту мимолётную злость, что мелькнула в глазах Евгения. Не мог заметить, как его пальцы сжали кружку. Сердце юноши, сейчас заполненное непонятной грустью, не могло почувствовать этот лёгкий порыв. — Чего же вы тогда убежали? — выдавив улыбку, пошутил Онегин. — Я убегал от ее дорогой матушки, точнее, от ее заботы. — Вы нашли прекрасное убежище, — искренне и по-доброму улыбнулся Евгений, пытаясь поддержать. — В любое время дня и ночи? — вдруг серьезно спросил Владимир; эти слова вытащили его из плохих мыслей. Его глаза впились в глаза Онегина. Он ждал ответа всего секунду, но она казалось длиннее месяца. Юноша смотрел так, словно от этого ответа зависело слишком многое. Его дыхание замерло, как и кажется биение сердца. Евгений даже смутился. Он осмотрел его с явным переживанием и повторил. — В любое время дня и ночи. Юноша улыбнулся, стараясь сделать улыбку веселой, и отвел взгляд на блики свечи в пустой чашке. — Вы сегодня грустный. Что с вами? — произнес Онегин, скрывая свою грусть. Он поднялся. Ленский проследил за ним взглядом. Ему почудилось что-то странное и в голосе, и в мелких движениях. — Я устал очень и… — И что? — нетерпеливо спросил Евгений, протягивая руку. — Давайте чашку, я налью еще. — Не нужно, спасибо, — договорил он, подавая кружку. — И может немного расстроен сегодняшним времяпровождением, но не более. — Хотите проветриться и забыть этот день? На улице очень хорошо. — Да, это прекрасная идея, — сказал Владимир, поднимаясь. — Отлично, — Евгений помог ему, держа за локоть. Ленский встал, на секунду остановив взгляд на голубых глазах. Его вновь охватил жар, и Владимир попытался как можно скорее вытащить руку. Ему стоило больших усилий не изменить лица, чтобы Евгений не увидел. Ленский прошел к двери первым, закрыв глаза и умоляя себя взять себя в руки. Онегин про себя заметил, что все куда хуже. Владимир еще мог смотреть на вещи более-менее трезво, но он был влюблен. Он был влюблен и пьян. Но, если и Ольга отвечает ему взаимностью, отчего эта влюбленность так болезненна для него?