Запретный плод вам подавай

Когда Евгений вошёл в усадьбу, до него донёсся странный звон. Отдав цилиндр, трость и сюртук двум девкам, он прошел дальше, прислушиваясь. В зале Екатерина с парой молодых помощниц протирала фарфоровые фигурки, украшавшие настенные полки. Женщины тихо шутили и смеялись о чем-то по-обыкновению пустом. Увидев хозяина, они замолчали, но, остановившись, продолжили улыбаться краями губ, может даже радуясь его появлению. Евгений был доволен, заметив, что они перестали дёргаться, опускать глаза и затаивать дыхание, когда он появляется, как это было при дядюшке. Он подошёл ближе. — Добрый день, милым дамам, — произнес он, беря в руку фарфоровую хрупкую статуэтку девушки. — Работа не утихает, как обычно. Кто это? — спросил он. — Я точно не знаю, сударь, но, слышала, как замечали ее сходство с Ладой, — ответила Катерина. Евгений задумался. Крутя в руках легкую фигурку, он подошёл к лестнице и, не отрывая взгляда от неё, поднялся. Девушка и правда напоминала богиню красоты языческой Руси. В детстве Онегин наслушался сказок от Гильо и, почему-то представлял, её именно такой. В руках было страшно держать эту девушку - очень уж тонкую талию она имела. Золотые кудри спадали на спину крупными волнами. В ее глазах художник искусно запечатлел огоньки, румянец на щеках был нежнее и мягче, чем цветы яблони. Одежда не покрывала ее тела, и черты, переданные художником, завораживали. Особенно улыбка. В ней не было ничего необычного, но отвести глаз было невозможно. Онегин прошел в комнату Гильо и застал там хозяина за книгой. Француз сидел в глубоком кресле у большого окна. Он отвел взгляд от строчек и улыбнулся Евгению. — Могу я тебя потревожить? — Конечно, — изумился тот. — Ты чего? Блондин не ответил, проходя дальше в просторную комнату. Он опустился на широкую кровать, и та, из-за мягкости, прогнулась. — Как ужин? — спросил старик. — Ужасно. Просто ужасно. Я испортил все, что только смог. Гильо обеспокоенно нахмурился. — Как Владимир Ленский? — Говорит, что все нормально, по-моему даже не придает этому особого значения. Я только от Лариных, ездил утром, принес извинения. Прасковья вроде успокоилась. — Я не думаю, что тебе стоит волноваться. Они семья. Владимиру не будет плохо. — В семье прощают дурной тон? — Если семья хорошая, то безусловно, — улыбнулся француз. — А что если семья не полностью хорошая? — Как это? — В семье не без урода, — выдохнул блондин, поддаваясь вперёд, опираясь на локти. — Да, простят, — почти рассмеялся француз, заставляя поднять на себя глаза. — Его очень любят и понимают, как ему тяжело. — Он тоже очень любит, - Евгений сжал руками ткань одеяла. - И понимает, что слушать все, что он говорил, было не легче. — Послушай меня, — вдруг серьёзно проговорил Гильо. — Ты не урод, ясно? Он поднялся, подходя ближе. — А веду себя именно так! — Онегин вскинул руки. — Мне очень стыдно, Гильо, что я позволил себе поднять голос. И я знаю, что никакая злость не может меня оправдать. — Я прекрасно тебя понимаю, я был на твоем месте, — он провел смуглой рукой по золотым волосам. — Все хорошо. — Нет, не хорошо — я люблю тебя. И я узнаю, кто сделал тебе больно. Гильо, сжав губы, еще раз погладил Онегина. — Я знаю, — тихо выдохнул он. — Покажи, что там у тебя, — Гильо кивнул на сжатую в пальцах фигурку, желая изменить диалог. — Смотри, — Евгений передал девушку. — На кого похожа? — Это Лада, — не задумываясь ответил француз. — Это Ольга Ларина, — тут же поправляет мужчина. — Красива, как богиня, а внутри пустая, — он постучал ногтем по фарфору. — Даже внешность та же. Гильо устало поджал губы и поспешил вернуться в кресло. — Отвяжись от девочки, прошу тебя. Я вижу, что она не нравится тебе, и ты бы никогда на ней не женился, но разве не счастье, что Ленский навсегда избавит тебя от этой участи? — тут он вдруг поднял на него глаза, прищурившись. — Она ведь тебе не нравится, верно? — Не оскорбляй меня так, Гильо, разумеется, нет. Но разве я не должен желать Ленскому счастья. Я ведь зову его своим другом. — Вот именно, ты ему друг, а не сват, ни брат, ни адвокат. Не тебе решать, что для него лучше. — Угу, — промычал Евгений. — Но мне будет лучше, если я буду убежден: что говорят? Они любят? По-настоящему? — Ты знаешь, что разговорам верить нельзя. — Ну, расскажи мне. Гильо отложил Ладу на стол. — Домашние вспоминают, как хорошо они вдвоем проводили время в детстве, как делали друг другу подарки, умиляются тому, как Владимир ее оберегает, бегает вокруг, заставляет улыбаться. Ты должно быть и сам видел, как он смотрит на нее. Ларина не нарадуется. — Это ужасно! — Это прекрасно! — Да, что они знают о любви? Ты правда думаешь, что они будут счастливы вместе долго? — Они счастливы уже восемь лет. Разве это малый срок? По-моему это прекрасная проверка для любви. — Он вырастет, поймет, что кругом есть еще люди, а будет поздно. Да, Ольга же променяет его на первый попавшийся вариант получше! Ты думаешь, она скучала по нему, пока он был в Германии? Мне кажется - нет. — Почему ты так скептичен? — Потому что знаю, таких девиц. — Они любят, всегда любили и будут любить. Люди мечтают об этом, они воспевают эту любовь в стихах и песнях. И Ольга с Владимиром нашли её. Почему бы тебе не порадоваться? — Я радуюсь, разве не видно? — Онегин резко поднялся. — Единственный друг погибает на глазах! Гильо не выдержал и рассмеялся. — Ты бы не хотел любить также? Быть любимым? — Очень хочу. Но мне нужно быть уверенным, что меня любят и никогда не предадут, и, что я люблю, а не влюблён. — Они говорят… — Не слишком часто ль разговоры принять мы рады за дела? — Чего же ты хочешь, неугомонный ребенок? Чего ты хочешь от этого разговора? — Понять, почему ты не на моей стороне? Почему ты за Ольгу? Чем я хуже Ольги? — Онегин вскинул руки. Гильо опять рассмеялся, потирая переносицу. — Иди, пожалуйста, уже куда-нибудь. Не нужно мне портить все нервы сразу: тебе же потом нечем будет заняться. — Гильо! — Да, на твоей я стороне. На. Твоей. — Спасибо, — Евгений взял статуэтку и направился к выходу. — Если я сопьюсь, это будет на твоей совести, — донеслось позади. Евгений вышел очень расстроенным, а потому и злым. Дата свадьбы еще даже не была объявлена, а он уже готовился к этому дню, как к судному. Он был уверен, что они не подходят друг к другу, и, искренне не понимал, что такой человек, как Ленский, нашёл в пустышке. Ему не верилось, что он, читая по губам, слыша шелест листвы, чувствуя сердцем любую перемену, повелся на одну лишь внешность. Что смог полюбить её. Но он сделал это: совершил самую большую ошибку в своей жизни. И, что ужасней, собирается приковать ее к себе на век. Онегин решил отвлечь себя и поднялся в кабинет. Он поставил статуэтку на столик у дивана и прошел к столу, просматривать бумаги, оставленные бурмистром. Он пропал на часы и даже не заметил, как Екатерина зажгла свечи. Что-то в цифрах хозяину не нравилось, и это заставляло шестерёнки крутиться. На стук в дверь, он ответил «да», на слова парнишки он кивнул, постоянный скрип двери пропустил мимо ушей, тихий разговор даже не услышал. Тем временем, Ленский, которого проводили в кабинет, был очень удивлен и немного расстроен, что его друг забыл о его приходе и игнорирует его появление. Однако почему-то решил не давать о себе знать. Он тихо опустился на излюбленное место на ковре у дивана, откинул голову на подлокотник и вытянул ногу. Юноша улыбнулся, подняв голову. Для него было очень волнительно сидеть вот так, представляя, как Онегин будет удивлён, как он смутится и засуетится, и как ему будет неловко. Владимир даже прикусил нижнюю губу. Евгению Онегину в кой-то веке будет неловко. Но волнение это быстро сменило спокойствие. Мягкий свет свечи. Тишина. Этот строгий кабинет стал уютным и очень теплым. Да, и Онегин был первый раз таким нормальным. Первый раз его видели одетого не с иголочки, первый раз его волосы не были идеально уложены, первый раз он не контролировал свои эмоции и жесты. Он совершенно другой, когда никто не видит. Владимир заметил, что было бы неплохо, видеть его таким почаще. Он был бы очень даже рад. Это чувство безопасности сильно повлияло на него. Владимир ощутил усталость, вспомнил этот день, почувствовал, что наконец может отдохнуть. — Сука! — зарычал Евгений, отбрасывая от себя бумаги. — Вы мне? — тихо спрашивает юноша, поднимая глаза. — Что? — Онегин медленно выпрямился, сжимая в руке небольшой канделябр. Евгений, замерев, остановил взгляд на улыбающемся лице. Мужчина ненадолго замолчал, но все же попытался взять себя в руки. Он встал из-за стола, не сводя глаз с Ленского, чье смеющееся лицо ещё ставило мужчину в тупик. — Я даже знать не хочу, как вы тут оказались, — сдался он, решив, что терять нечего. — А я вам все равно скажу: меня впустил слуга, по вашему позволению минут сорок назад. Опять повисло молчание. Евгений отвернулся в окно, сжимая за спиной руки. — Кофе? — спросил он, не поворачивая головы. — Не откажусь.