Запретный плод вам подавай

Раздались три быстрых стука, которые заставили Онегина подняться. Он с непониманием и опаской посмотрел на дверь. Из его уст не успели донестись ни вопрос, ни разрешение, когда в кабинет вошли. Только одного человека могло принести в столь раннем часу… во втором ночи. В кабинете, залитом мягким светом, появился Владимир Ленский. За считанные секунды настроение Онегина изменилось. Ему хотелось броситься к нему, но кое-что в лице Владимира заставило его остановиться — натянутая улыбка. Юноша пытался скрыть плохое настроение, и Евгений решил, что лучше позволить ему это, он знал, что Ленский сам расскажет. — Доброй ночи, Онегин, — обычным тоном произнес он. — Мне жаль, я должно быть принесу вам массу… — Доброй, mon ami, — Евгений перебил его, желая развеять все его сомнения. Ему хотелось, чтобы Владимир был уверен в его дружбе, был уверен, что здесь он в безопасности. Первый раз за долгое время Онегин ощутил почти жизненную необходимость в чужом спокойствии. — Как я рад, что вы пришли. — Правда? — почти дрожащим голосом произнес он, поднимая глаза. Он встретился с добрым взглядом и почти потерял самообладание. — Вы знаете, я всегда вам рад, — Евгений улыбнулся как можно нежнее. — Ведь знаете? Ленский с благодарностью посмотрел на него и быстро отвел взгляд. — Чем вы занимались? — юноша сел на свое любимое место. — Заканчивал с бумагами. Я узнал, почему все не сходилось. Оказывается, мой бурмистр воровал. — Это так ужасно! — Владимир выпрямился, нахмурившись. — Где он сейчас? В милиции? — Почти… — Онегин покачал головой. — Не будем об этом. — Он ответит за все!  — Ленский заулыбался и вздохнул с таким облегчением, словно это было важно для него. Возможно так и было. — Надеюсь. Выпьем за это? — Онегин подумал, что ему это нужно, да и рот алкоголь развяжет. — Безусловно! — брюнет ждал этого предложения. — Вам белое или красное? — Евгений прошел к бару. — У вас будет что-нибудь покрепче? —донесся его голос за спиной. — Виски, коньяк, ром…? — Ром - это то адское пойло с отвратительным вкусом и едким запахом, что быстро очищает голову? — И желудок, — прыснул Онегин. —Именно то. — Буду благодарен. Онегин замер, взяв бутылку. Его глаза пристально осмотрели друга. Ждать больше не было сил. — Что случилось? — серьезно спросил он, подходя ближе, по пути беря стаканы. — В основном люди, — горько улыбнулся юноша. — Ааа… они наконец предстали пред вами, обнажив свои истинные лица тотальных мудил? Владимир рассмеялся и слегка покачал головой. — Лучше поговорим о вашем дне. Как прошел он? «Все равно я тебя разговорю, » — подумал блондин, разливая ром. — Хорошо на самом деле, — Онегин подал бокал Ленскому и поставил на пол бутылку. — Сегодня я вновь поверил в любовь. После того, что я наблюдал все эти годы, я думал она — сказка. Но… вы были правы, она есть… просто нам она, наверное, не дана. Мне кажется, любовь нас так наказывает за то, как мы ее опошлили, за то, что предпочли ей деньги. Шагая по комнате, Онегин рассказывал другу сегодняшний день. Владимир улыбался, слушая его. Проблемы забылись. Сейчас был только он, парящий в мечтах, в хороших мыслях… Ленский опустошил бокал. Наконец-то Онегин говорил о любви без насмешки. — Он был согласен, что ему вырвут язык. Видели бы вы, как он дрожал, но молчал. А эта девушка? Она, маленькая и бледная, до смерти напуганная, не могла думать, но, услышав, что его собираются пытать… я не знаю, где она нашла силы. Знаешь, она могла молчать, — Евгений повернулся к Ленскому, щурясь. — Он бы взял все на себя. Она понимала, что с ней сделает бурмистр, но рассказала правду, разделяя с ним страх и боль. Интересно, все рабы так любят? Думаю, да. У них нет ничего кроме этой любви. — Это прекрасно, — горько улыбнулся Ленский. — Я бы всё-всё отдал за такую возможность. Евгений остановился спиной к Владимиру. Он опустил глаза и сжал бокал. Он почувствовал, как сердце само отозвалось на эти слова. Оно неприятно сжалось, как будто вот-вот откажется работать, противясь. — Вот… У них нет никаких прав, их руки и ноги связаны, я же создаю правила! Я могу стать законом, у меня есть деньги! Почему я безволен в той же степени, что и они? Почему и я обязан оправдываться…?  Владимир говорил что-то бессвязное, смешивая слова, но Евгений все же понял его. Не понять было невозможно. Только… Ольга… Что у них случилось? — Быстро же закончился ром, — пробубнил голос позади. Онегин сперва повернул к нему лицо, а после быстро подошел, опускаясь рядом. — Я только один бокал выпил, — проговорил он. — Я все же настою, чтобы вы рассказали мне, что произошло. — Не стоит, — Владимир покачал головой, отставляя бокал. — Смотри сюда, — он вздернул указательным пальцем его подбородок, заставляя поднять глаза. — Тебе плохо, я хочу помочь. Расскажи, что было на охоте. — Говорю же: люди, — он подогнул к себе колени, ограждаясь от Онегина. Ленский нахмурил брови и невольно повел губами — он боролся со слезами. Глаза Евгения обеспокоенно бегали по искаженному лицу юноши. Его дыхание было частым и неровным, а вот дыхание Евгения, как и сердцебиение, замедлилось. Он ощутил, как болезненно заныло за ребрами. — Я просто устал, что надо мной смеются. Это длится так долго… мне кажется, если я буду терпеть дальше, скоро сам поверю. Я устал, что ни одна встреча не обходится без чрезвычайно смешных шуток о моем мировоззрении. Мне иногда думается, что они зовут меня только ради клоуна, что будет их веселить. А веселит их абсолютно все: мои мечты, мои навыки, мое желание быть счастливым…. А больше всего их веселит, когда я пытаюсь заговорить о чем-то действительно важном… но, точно, — он непривычно зло улыбнулся. — Что я могу смыслить в политике после лучшего университета Германии? А знаете, какие шутки я люблю больше всего? Те, что о моих либеральных принципах, которые они не понимают. А знаете почему они их не понимают? Потому что они слова такого не знают. Евгений слушал его, понимая, как Владимир Ленский был одинок. Он хотел коснуться его, но не решился. — Я постоянно убегаю сюда, прячусь здесь, словно неправ я. И да, я знаю, что и вы надо мною смеетесь, но я согласен, потому что вы объясняете, что вас смешит. Вы смеетесь над отсутствием у меня жизненного опыта, а не над необоснованным мнением, что я идиот. Он замолчал, не поднимая глаз, казалось, стыдясь, что все это заставил слушать. — Мы почитаем всех нулями, — начал тот, — а единицами себя. Все мы таковые, но ты должен знать, что тебе есть почему так считать. Ты лучше, чем они. Я расскажу почему, расскажу о них, о молодых людях, что прожили всю жизнь в провинциях, о людях моего возраста, что живут по всей России, то, из-за чего ты будешь относиться к нам снисходительнее, как к детям, считающим, что Земля вращается вокруг Солнца. Не подумай, что я оправдываю нас… это только, чтобы помочь тебе, — «я рою себе могилу.» — Когда я был маленький, я хотел играть и гулять, я делал все, что желал, и никто не сказал, что есть слово «надо». Меня никто не заставлял учиться. Только и был приезжий учитель, который, впрочем, тоже считал, что мне не обязательно изучать науки и грамоту. В юности я был слишком занят балами, театрами, танцами, и даже не задумывался об учебе. В осьмнадцать лет я понял, что я не хочу учиться, да и зачем мне? Мне и так хорошо, я даже не жалею об этом. Я жалею, что не жалею, что безграмотный, — горько усмехнулся Онегин. — Нам никогда не говорили о необходимости обучения. И вот результат: Россия заполнена дееспособными, здоровыми, но ленивыми и невежественными людьми. Но вот тебе то, что даст надежду: молодежь Петербурга скоро выживет нас со свету. Там много людей, что подобно тебе, мечтают изменить этот мир. У тебя, Ленский, много единомышленников в стране и за ее пределами. Я уверен, вы создадите новый мир, — он все же положил руку ему на колено и слегка надавил, заставляя убрать преграду. Карие глаза посмотрели с благодарностью, и Онегин с облегчение заметил, что сегодня слез не будет. А Ленскому было все тяжелее владеть собой. Это пойло совершенно лишило его сил. Разум потупился, а вот чувства стали острее. Он отвел взгляд от Онегина, прекрасно зная, как хорошо тот читает по глазам. Его бархатный голос звучал рядом, его нежные слова проникали в юное сердце. Владимир ощутил, как пропадает, как верно губят его эти речи. — Я все забуду, — прошептал он, представляя, как касается его. — Владимир… — Я мертвецки пьян, разумеется, я все забуду. — Посмотри же на меня, — он провел пальцем по щеке, прося повернуть голову. Это прикосновение, словно холодный порыв ветра. Юноша дернулся, выпрямляясь. Евгений вновь поймал его взгляд. Видеть грусть было тяжело. И тяжелее было находиться так близко к нему. Владимир был таким красивым и пьяным. Свет свечи прекрасно играл на его лице, отражаясь в злато-карих глазах, что приковывали… Не правда. Это обычные глаза цвета коньяка. Лучи во всех глазах играют. Чувства во всех глазах отражаются. Голос тоже совершенно обычный, он много раз слышал такой. Черты его лица ровно ничем не отличаются от прочих. Но его образ тревожит… мысли о нем душат по ночам. — Я не дам тебе забыть, — его размеренный тон, тихий голос заставил дрожать, — забыть, как ты важен. «Он пьян, — подумал Онегин, поднимаясь на колени. — Разумеется, он не вспомнит.» Он поддался вперед, опираясь на руки. — Евгений? — юноша поджал губы и сжал пальцами ковер. — Тише, — блондин упер руки, продолжая приближаться. «Я только докажу, что он такой же, что он ни разу не особенный.» Дыхание Владимира перехватило. Ему не было видно лица Онегина, только чувствовалось дыхание… оно касалось кожи, и та покрывалась мурашками. Но и закрыть глаз он не мог. Он ощущал на себе пронзительный взгляд голубых глаз. Владимир вжался спиной в диван, чувствуя, как онемели ноги. Жар, разгоревшись в груди, прошелся по телу. — Все в порядке, — Евгений провел рукой по волосам юноши, откидывая их за ухо. — Дыши… Владимир закинул голову, прикрывая глаза. Он почувствовал, как рука плавно спускается на шею. Она притянула его, заставила поддаться навстречу, прижала к груди. Онегин коснулся чужих губ, оставляя на них короткий поцелуй. Закрыв глаза, он поцеловал еще раз, чувствуя приятный ожог на губах. Ленский дотронулся кончиком носа щеки, его горячее дыхание коснулось шеи. Евгений провел рукой ниже, опуская на талию юноши, обнимая, преодолевая последние миллиметры. Каждая клетка тела чувствовала дрожь и жар. Онегин поцеловал еще раз, проникая языком. Поцеловал не ради эксперимента, а сдавшись, согласившись тонуть с ним, гореть с ним. Он желал его, и больше причин не было. Владимир ответил, сильнее сжимая пальцами шелковую ткань его рубашки. Он почувствовал, как Онегин слегка толкнул его, заставляя откинуться на диван. Юноша оторвался от чужих губ. Евгений сорвал с него галстук и отбросил в сторону. Их легкие наполнил холодный воздух. Владимир тяжело дыша наблюдал за темным силуэтом. Евгений расположился удобнее, перекинув колено через ноги Ленского. Онегин упер одну руку в диван, надвисая над юношей и смотря на лицо, покрытое уже тускловатым светом. — Иди сюда, — Владимир потянулся к нему. Онегин, закрыв глаза, ощутил, как на разгоряченной коже появляются поцелуи. Юноша оставлял дорожку, чередуя нежные касания с укусами. Он впустил в золотые жёсткие волосы пальцы, слегка натянув. Из уст Евгения вырвался глухой стон. Казалось разум уснул, казалось ни одна мысль не могла закрасться в его голову… Но все же что-то тревожило его пьяный рассудок. «Что будет завтра? Что будет завтра?» — Что? — Владимир выпрямился. — Ты спрашивал… что будет… — тихо повторил он, беря руку Евгения в свою. Неужели, он произнес это вслух, забывшись? Евгений провел пальцем по шее к подбородку, едва касаясь. Юноша закинул голову, поддаваясь. — Ты все забудешь, — сам на свой вопрос отвечает Евгений. Видеть, как в любимых глазах гаснет свет, было невозможно. И Онегин опускает голову, вновь накрывая его губы. Он прикусил нижнюю губу, заставляя Владимира издать стон, и оставил на ней поцелуй. — … забудешь и уничтожишь меня, — тихо произнес он, сплетая их пальцы. Ленский уронил голову ему на грудь. Наконец он мог целовать его, касаться без риска и страха. Онегин не отталкивал его. Наконец, он мог не бояться закрывать глаза… как вдруг опять он получает удар. — Пожалуйста, — глотая боль, шепчет он, опуская руку на грудь Онегину. — Я не хочу проснуться завтра и решить, что это был сон… слишком часто я их вижу… Пожалуйста, Евгений, оставь так, — он потянулся наверх, утыкаясь носом в шею. — Я не хочу… Евгений тяжело вздохнул, понимая, как глубоко они себя закапывают. Он провел рукой по волосам Владимира, и крепче прижал его к себе. Сильная, острая боль пронзила его грудь и что-то, спрятанное за ребрами, разбилось. Он сжал зубы и постарался начать дышать ровно, чтобы успокоить часто колотящееся сердце юноши, чтобы успокоить его дрожь. — Mon cher ami, — он поцеловал его волосы, медленно поглаживая по спине. — Как бы я хотел, что бы нам позволили… — Позволь ты! — Владимир невольно дернулся, но сильные руки не выпустили его. — Тише, тише, — он продолжил его успокаивать, — тише... пожалуйста, mon ami.