Запретный плод вам подавай

В карете Евгений уснул. Голова была тяжела, а разговор скучен, и движение легко укачало его. «Спасти его — спасти себя… любить — значит спасти» — бессвязно звучало в голове» Если бы она знала, кого он полюбил, тут же бы рванула в церковь. Какие бы мысли посетили ее светлую голову, узнай она, что ее идеальный образ влюблен в другого мужчину. Это бы тут же разрушило весь ее песочный замок до основания. Стоит только представить отвращение на ее личике, как тут же внутри все судорога сводит. *** Они уедут через два дня. Их здесь больше не будет никогда. Никогда эти стены не напомнят о Ленском, никогда он не войдет в тот чертов кабинет, никогда не зажжется камин, а бревна сгниют. Никто, кроме поверенного Онегина, не поставлен в известность. Ни домашние, ни тем более крепостные не знали о предстоящем отъезде хозяина. Евгений был завален работой. Он не выходил из спальни; проводил за маленьким, неудобным туалетным столиком часы с утра и до ночи. Все письма разбирались здесь, как бы неудобно это не было. Евгений забывался, считая деньги, просматривая рекомендации бурмистров. И как всегда он не слышал ничего вокруг себя. Никто не мог привести его обратно на землю. За окном темнело, а он и не думал о сне. Чем быстрее он закончит, тем быстрее сможет пуститься в бегство от воспоминаний. Резкий стук в дверь при сумерках оказался очень пугающим. Евгений дернулся и обернулся. Тусклый свет огня озарял комнату и бросал на стены большие тени. Взгляд бегло скользил с окна на дверь. Онегин не шевельнулся. Кроме Гильо никто появиться не мог, но тот бы уже вошел. Ручка двери не дернулась. Онегин хотел было встать, но замер со свечой в руках, услышав голос за дверью. Его словно сильно ударили по голове… Все ощущалось сном, ужасным кошмаром, который обволакивал его, тянул вниз. — Добрый вечер, Онегин. Знаю, что снова потревожил вас в поздний час. Не смог прийти раньше, прошу извинить меня, — голос Ленского был совершенно обычным, даже веселым. — Можете не открывать мне, так будет лучше для нас: вы продолжаете меня игнорировать, а я не вижу вашего лица. Не хочу этого. Поэтому просто слушайте. Вам интересно, как я понял, что вы здесь? Я сидел у Ольги, когда мы увидели вас в саду с Таней. Мне бы хотелось рассказать вам то, что я подумал, надумал, почувствовал в тот момент… не могу. Вас это заботить не должно. Мы ведь не друзья более, да? — он усмехнулся. — Не отвечайте, я сам понял это. Мне бы хотелось получить более развернутый ответ от вас, узнать, почему, как давно. Ладно… Считайте, что это письмо. Белую перчатку я передам вам через Гильо… как передавал конверты, — его голос надломился. — Вот текст: «Завтра в восемь утра — надеюсь, вам удобно — мы с вами встретимся. Возьмите свой револьвер.» Пожалуйста, не забудьте, потому что ничто не помешает мне вас пристрелить. Моим секундантом будет Зарецкий; я отправлю ему письмо. До завтра, mon ami, — юноша вложил всю желчь в последнюю фразу, надеясь, что попадет во что-то живое. Донесся быстрый стук каблуков. Он бежал? Евгений хотел было броситься за ним, но его ноги онемели. Сон, конечно, это сон. Он упал на стул, не сводя глаз с двери, а в голове крутилась картина: Онегин бежит за Ленским, останавливает его, не дает совершить эту ошибку… Но он не шевельнулся. Страх сковал его, как железные оковы. Пальцы сильнее сжали медную ручку подсвечника. Дуэль… он хочет дуэли… он погибнет от пули! Вот, что разрешит его судьбу! Вот, что станет причиной его преждевременной кончины! Кусок свинца, что пронзит грудь. Я снова буду стрелять в друга… Я снова буду стрелять в друга! Я убью его и другого исхода быть не может. Ночь будет ужасной. Воспоминания будут мучать уставшую голову. В окне, где играют блики свечи, будут мелькать лица обоих юношей, и кровь мертвого испачкает бледную, но еще живую кожу. Мне будет слышаться звонкий смех Ленского, который сменится мертвым молчанием Соколова. Мне будет видеться белоснежная улыбка Владимира, которая тут же изогнется в кривую линию из-за боли. Я буду сидеть в углу комнаты, вжимаясь в стену спиной, наблюдая за этим танцем теней на тонком лезвие ножа. Я буду корить себя за слабость и трусость. Ночь будет тянуться мучительно долго, но, когда в окне небо посветлеет, я пойму, что время пролетело быстро. Когда первые лучи солнца коснутся подоконника, во мне с новой силой заиграет страх. Мне нужно подняться, привести себя в порядок и собраться. Секундантом будет Гильо. Это должно оскорбить Зарецкого, но мне так нужно. Его мне нужно будет увидеть, если пуля пройдет сквозь мое тело. Но этого не случится… Его мне нужно будет видеть рядом, когда пуля пройдет сквозь чужое тело 14 января 1821 года, когда Владимир Ленский умрет. Я не хочу стрелять. Я не хочу умирать. Моя слабость начнет винить что-то другое. В карете моя злость обратится к устоям, которым нельзя изменять. Общественное мненье! Пружина жизни, наш кумир… Я не имею права объясняться пред восемнадцатилетним юнцом, не имею права просить прощения. Что я скажу Гильо? Зарецкому? Что люблю? Ленский дворянин… он никогда не предпочтет жизнь с позором смерти. Я тоже… и ненависти в глазах старика я не перенесу. Владимир будет стоять напротив меня, как стоял Соколов. Я буду ждать, когда он одумается, как ждал решения Соколова. Только он может это остановить. И он не сделает этого. Слишком далеко он зашел, слишком сильно я оскорбил его. Он юн и горяч, его рассудок пьян, сердце заполнено ненавистью ко мне. Он будет стоять в своем темном пальто. Белое покрывало подчеркнет его черные, как смоль, кудри. Его карие глаза будут блестеть искрами, как блестит снег на солнце. Его белые, как фарфор, щеки покроются румянцами. Его пальцы будут сжимать оружие. Его руки будут дрожать. Кровь остынет, ярость утихнет, ее место займут сожаление и страх… еще не поздно будет сделать шаг назад, но он не сделает. Никто не сделает. Мы поздороваемся, нам отсчитают пятнадцать шагов, мы разойдемся. Он уйдет, молясь, чтобы его пустили в рай, я буду молиться, что бы он выстрелил первым и попал в голову. Так и выпадет жребий — в его пользу. Я вижу, как он поднимет руку. Закроет левый глаз. Он неопытен, я даже могу увидеть, как его палец нажимает на курок. Прежде чем услышать звук, я почувствую толчок в плечо и режущую боль. Мне удается удержаться на ногах, проглотить крик. Но в голове каша. Острая боль лишает силы мыслить. Мои ноги утопают в снегу, уже не держат. Это значит, что, если я сделаю выстрел — я промахнусь. Я поднимаю дрожащую руку через боль. Если прицелюсь в сердце, рука сбросит выстрел. Будет промах. Я плавно нажимаю на курок. Мои пальцы сами все делают, голова уже не соображает. Меня дернуло. Видимо, это и напугало — я напрягся, сжимая оружие. Я отставлю ногу, чтобы не упасть, но забуду про руку. Она устоит, как было всегда. Пуля войдет в грудь. Пуля войдет туда, где была мушка. Ленский упадет. 14 января 1821 года Владимир Ленский умрет. Я останусь с раной в сердце, но буду жить. Каждую ночь буду засыпать, видя его глаза, полные надежд и веры в будущее, слышать его голос, всегда четкий, как весенняя капель, проговаривать его мысли и мечты, что не смогли воплотиться. Каждое утро буду просыпаться, вспоминая, что 14 января 1821 года Владимир Ленский умер. Мне не дадут прикоснуться к его бумагам, но пару стихов я навсегда запомню. Эти строчки о любви, о друзьях будут напоминать мне: я жив, и буду жить долго, буду жить, деля одно тело на двоих с убийцей. С убийцей Владимира Ленского, который умер в возрасте восемнадцати лет 14 января 1821 года.