Жизнь и другие неприятности

Смотри В меня Сотри себя и будь во мне В последний раз Твоя вода в моём окне (с.)

      Густые, чёрные волосы, блестящие на солнце, были перевязаны тонкой лентой, чтобы не лезли на лицо. Само лицо было удивительно матовым, с аккуратными, аристократическими чертами, острыми как кремень скулами. Глаза, от которых сложно отвести взгляд, выделялись своей исключительной синевой и, казалось, светились изнутри. Конечно, завершал эту картину чувственный алый рот.       Это всё — мама.       Она стоит у зеркала и поправляет смазанную в уголках рта помаду. Её длинные розовые ногти аккуратно убирают красноватые комочки, и она, чмокнув пухлыми губами, белозубо улыбается.       Маме сорок, мало кто даёт ей больше тридцати пяти. Она когда-то была известной на всю страну актрисой, а теперь сама решила заняться режиссурой. На её первый проект быстренько выделили сразу десятки миллионов, а какой-то очень почитаемый сценарист постоянно трезвонил и звал на ужин. Не хочу быть циником, но у мамы было не так уж и много великих ролей, да и чаще всего она играла роскошных красоток. В таких образах сложно раскрыть свой потенциал. Я не стану говорить маме, что, возможно, все эти предложения и деньги, которые сыпались на неё, как град в мае, просто попытка жирных кошельков затащить красавицу в постель. Мама — сама взрослая и умная женщина, которая всё и без меня знает.       Хотя ладно. С «умной» я погорячилась.       Мама была поразительно наивной и легкомысленной дамой, которая буквально не умела ничего. Она никогда мне не готовила, звала домработницу для простого завтрака, и, кажется, последнюю книгу держала лет десять назад. Но это ведь не отбор на «Что? Где? Когда?», мама пусть и не самый умный человек, всё равно очень классная.       Сейчас мы собираемся на какой-то приём, куда надо идти с семьями. Папа погиб в аварии, когда мне был годик, а мамин менеджер сказал, что красавица с трагичной судьбой вызовет много внимания, и она больше не вышла замуж. Ходили слухи, что менеджер сделал так, чтобы однажды жениться на ней, но по иронии судьбы он тоже умер.       На приёме будет много людей, о которых мама говорила с придыханием, поэтому сейчас она так тщательно и готовилась.       Вот на ней узкое, как чехол, платье из золотой, напоминающей чешую, ткани, туфли на высоченной шпильке и лёгкая, облачная накидка. Мама простым движением ладони поправила локоны и обернулась ко мне. Мы любим друг друга, конечно, но даже на расстоянии я увидела, как сверкнули от разочарования эти синие глаза. — Ты, что, собралась так идти?       У неё был бархатный, красивый голос сирены. Очень смешно быть дочерью самой невероятной и прекрасной женщины. — У меня нет платья, — говорю и показываю на простые чёрные брюки, — кажется, так тоже неплохо. — Это ужасно, — фыркает мама. — Я же недавно купила тебе платье, немедленно возьми его.       Лениво поднимаюсь со стула и без особого желания плетусь в комнату. У нас длинный коридор, украшенный мелкими картинами, и я могу идти по нему достаточно долго, нарочито растягивая время. — Живее! — кричит мама.       В комнате бежевые стены, мягкий ковёр с длинным ворсом, широкая кровать, которую делали на заказ, и огромный шкаф, который был так велик, что я могла там просто спать.       Совершенно ненужная вещь для человека, что носил растянутые свитера и джинсы.       Дверь шкафа-купе отъехала в сторону, открывая мне вид на сотни вешалок. Чёрт. Большинство вещей ещё запечатаны, а то самое платье висело в чехле. Я примерила его только раз, когда мама принесла довольная, и забросила в шкаф, желая немедленно забыть. Платье было хорошим: чуть выше колена, ярко-зелёного цвета, с кружевами вокруг милого воротничка. Вот только одна беда — оно было узким, а я была жирной.       Моя мама весит пятьдесят килограмм и её носят на руках чаще, чем младенцев. На её фоне я всегда выгляжу неповоротливым буйволом. Мой рост метр шестьдесят, а вес… Давайте не про это, а? Я давно не взвешивалась, но мой размер уже год как начинался с цифры пять. Очень странно смотреть, как продавцы-консультанты разочарованно вздыхают и говорят: «простите, вашего размера нет». И они, эти тонкие девицы, всегда так грустно смотрят мне в спину. «А какая красивая мать! Такая жалость!»       Я — просто неудачная шутка бога, дурной элемент. Единственная вещь в идеальном мире матери, которая вызывала неприятный осадок. Нет, мама любила меня и это не вызывало сомнений, но как же невыносимо смотреть на нас двоих, когда мы идём по улице и проходим мимо витрин: благородная нимфа и жирное чмо рядом.       Мне шестнадцать, а, кажется, шестьдесят. Я ненавижу своё тело, не понимаю, как вообще с этим жить и на что-то надеяться.       С трудом запихнулась в платье и кое-как вышла в холл. Мама как раз приподняла волосы, чтобы застегнуть колье. — Вот, — неловко кружусь перед ней. Сейчас я почти колбаска на верёвочке в магазине. — Как тебе? — Ты очень милая, — улыбается мама. — Юбку только надо было брать длиннее.       Смотрю на ноги — белые, как мука, рыхлые и некрасивые. — Ага, в пол. — Милая, — вздыхает мама. — Я прекрасно знаю, как сложно быть подростком и принять своё тело, но ты очень хорошенькая и многие мужчины сходят с ума от такого… — От жира? Ну да, мам. Всегда мечтала о том, чтобы какой-то извращенец клюнул на моё пузо. Скажи честно, это ведь ужасно, да? Я как динозавр.       Для убедительности подняла руки и помахала ими. У-у-у, я страшный тираннозавр! — Не дури, — рассмеялась мама. — Давай обувайся и пошли. С волосами что-то сделаешь в машине.       Я лишь скептически приподняла бровь. Кажется, мама не питала особых надежд по поводу моей представительности, сама потратила час на причёску, а меня вынуждает что-то придумать уже в дороге.       По приколу судьбы мне достались волосы либо мышонка, либо какого-то неведомого родственника: тёмно-русые, блеклые, точно-точно мышиного цвета. Никакого объёма, а сделанные кудри держались пару часов. Какое-то прямое безобразие, которое я, убедив маму, что это уже не спасти, состригла до плеч. Из-за каре моё лицо казалось ещё более круглым.       Да-да, я выросла в богатстве и у меня есть куча денег, чтобы найти хирурга и сделать, например, липосакцию или нанять высококлассного диетолога. Но я же сидела на всяких диетах, мать таскала меня на фитнес и даже отдала в секцию плаванья — результата не было. Схуднула на пару кило, а затем тут же их вернула. Психолог, который всё-таки работал со мной, закинув ногу на ногу, вещала о том, что я просто в вечной депрессии из-за того, что моя мама… моя мама. Ну, понимаете, сложно быть потомством божества.       Если кто-то ещё думает, что мама не достаточно идеальна, то вот: в двадцать лет она сыграла Атенаис де Монтеспан. Начать карьеру с роли одной из самых красивых женщин в истории, это не хухры-мухры.       А ещё, что иронично: мама так прониклась этой женщиной, что назвала в честь неё свою единственную дочь.       Кажется, когда была лотерея постыдной удачи, я вытянула главные призы.       Я просто толстая девчонка, которую до самой смерти будут сравнивать с красавицей-матерью, и меня зовут Атенаис.       Атенаис Литренко.       Ха-ха-ха.       Разумеется, чтобы не выделяться, сокращала имя до «Тес», «Наис» или же, шутя, говорила звать меня Монтеспан. Люди хихикали и даже не ведали, как я близка к правде. Как-то потешаясь над моим именем, подруга без зла сказала, что сочетание моей несуразной внешности и «Атенаис» — это самое забавное, что она знает. Я ничего не ответила. Потому что она права.       Могу поспорить, что мама, рожая меня, представляла трогательную, хрупкую девочку, которую буду звать исключительно с восхищённым придыханием.       Атенаис.       Хорошо, что не Клеопатра, честное слово.       Мы вышли из дома почти в семь и торопливо двинулись к машине, стоящей чуть в стороне. Не смотря на каблуки, мама двигалась быстро и уверенно, а я семенила сзади, глупо поправляя платье. — Иди ровно, — бросила через плечо маман. — Господи, Ат, ты, что, в ботинках?       Я глянула на ноги, и, чёрт, правда. Коричневые, грубые ботинки на толстой подошве. — Поверить не могу, — сказала мама, открывая дверь машины. — Садись. Нам вначале в хороший обувной, — велела она шофёру, — а потом уже по нужному адресу. Господи, Ат, детка, как ты можешь быть настолько?.. — Растяпой? — предположила, усмехаясь. — Не знаю. — Ладно, — широко улыбнулась она. — У нас есть время, поэтому, будь душкой, расчеши волосы и… вот.       Подняла взгляд и увидела, как она протягивает мне линзы. Ох. Если к моему телу она относилась довольно здраво и трогательно пыталась убедить в том, что однажды этот жирок пройдёт, то очки мама искренне презирала. — Но… — И слушать не желаю.       Взяла в руки два белых контейнера и со вздохом потянулась к сумке, где лежало зеркальце. Очки я носила с пяти лет и, честно, проще было глаза выдавить, чем отказаться от столь привычного аксессуара, но мама заставляла носить линзы. От них болели и вечно слезились глаза. Вздохнув, положила свои чудесные очки в ярко-красной оправе на сидение рядом. — Слушаюсь и повинуюсь, — хихикнула я, подмигнув маме. — Только если из моих глаз потекут слёзы, скажи всем, что я просто рада видеть столько людей. Ладно? — По рукам, — кивнула она. — Так, вон я вижу, там какой-то магазин, давай выйдем и купим тебе туфли. — Может, ты сама сходишь? — неуверенно протянула я. — Ат!       Есть какая-то ирония в том, что мама сократила моё имя именно так. И, наверное, она даже считала это практически очаровательным.       Водитель крутанул руль и направил машину в сторону нужного обувного. — Не спорю. Просто ты же знаешь, как я ненавижу эти магазины. — Это просто новые туфли. — На мои толстые ноги. — Господи, — рассмеялась мама. — Поверить мне могу, что эта вечно дребезжащая старуха — моя дочь-подросток! — Что есть, то есть.       Машина плавно двигалась по дороге. Мигал сигнал светофора.       Достала из сумки свой кулон, подаренный бабушкой на Новый год, — два крыла свободы, синий и белый, элемент из любимого аниме. Мама не особо интересовалась моими увлечениями, но очень любила, когда я носила украшения. Сжала прохладный кулон в ладони.       Заскрипели шины. Наш водитель громко чертыхнулся и яростно крутанул руль.       Подняла голову и увидела, как мама широко улыбается, смотря на меня. Миг длится всего секунду, но мне кажется — вечность. Я протягиваю руку и касаюсь маминого лицо, словно лика иконы. А потом всё вокруг взрывается сотней осколков.