Жизнь и другие неприятности

— Разведка?.. — переспрашивает Дот Пиксис, сидя передо мной за столом. В руках у него кружка горького пива, а в глазах — уже нескрываемая печаль. Мама стоит у него за спиной, умиротворённо опустив ладони на плечи мужа. — Я рад слышать, что ты растёшь такой смелой, дочка, но… нет.       Я не удивлена. Сомневаюсь, что есть какой-то родитель, кто был бы рад такому решению своего ребёнка. Делаю глубокий вздох и, вскочив с места, подхожу к Доту, ласково хватаю его за руку. — Но, пап!       Он хмурится и смотрит на меня с очевидным страхом: Пиксис, кажется, очень любит свою дочь. Меня, да, то есть, меня. И ему сложно что-то мне запрещать. Откровенно говоря, я выросла баловным ребёнком.       Сейчас мне одиннадцать, и пришло время заявить приёмным родителям о том, что я хочу пойти в кадетский. Я могла, конечно, не рассказывать им про Разведку, но не хочу зря питать их надеждами.       Эмили звонко цокнула языком и, вздохнув, посмотрела на меня, как на диковинное растение, что никак не желало прижиться в её огороде. — Почему ты не хочешь быть с нами? Атенаис, ты только посмотри, как нам здорово вместе!       Из-за возраста я пока с трудом втиснулась в социальные нормы этого мира, но, похоже, такая проблема была всюду: родители с трудом отпускали от себя детей. Знаю, как горько плачет Эмили, думая про мою сводную сестричку, которая уже совсем взрослая и почти не появляется в этом доме. И теперь ей придётся грустить в одиночестве и без меня. Дот, так вообще, появляется дома так редко, что Эмили в шутку говорит, что однажды и не признает муженька. Мы смеёмся, но это грустный смех.       Я бросаю взгляд на Эмили и еле сдерживаюсь, чтобы не отказаться от своих планов. За эти годы она явно постарела. Густые волосы покрылись слоем благородного серебра, глаза потускнели, но лицо сохранило приятный румянец и осталось, как и прежде, улыбчивым и приятным. Эта женщина излучала добро и такое спокойствие, что от него можно было подпитываться, как от солнечной батарейки. Она поддерживала в доме порядок, готовила вкуснейшую еду, была мила и добродушна ко всем, кто заглядывал на огонёк. От одной мысли, что эта славная женщина, ставшая мне мамой, будет страдать, моё сердце сжалось.       Дот осушил кружку до дна, вытер рукавом с ухом белую пену и, медленно моргнув, сказал: — Ты ещё слишком мала для таких решений, Атенаис. Нам с мамой лучше знать, что тебе надо…       Я так громко вздохнула, что Пиксис замолчал и посмотрел на меня. — Да, что вы знаете?! — воскликнула я, сжимая пальцы в кулак. — Если бы я сказала, что хочу пойти в Гарнизон, то вы бы вряд ли были против, верно, отец? Для Гарнизона я не маленькая, а я для Разведки.?       Я закусила губу и отвернулась, чувствуя на глазах слёзы. Для них я всего лишь маленькая полненькая деточка, которая ни разу не покидала пределы Троста и ничего не знающая о большом и грозном мире. И самое печальное — они были правы. Все мои знания об этом мире ограничивались лёгким познанием аниме, но разве говорилось в аниме, как растянуть жалкие пожитки на месяц? как трудно смотреть на нищих стариков, у которых не было ни денег, ни семей? Я прекрасно помнила бедность и голод, показанный в аниме, но здесь, когда он касается тебя, когда ты видишь его каждый день вокруг, всё становится иначе. Дот Пиксис — не просто лысеющий старикан, что громко орал на всех, а прежде всего мой папа, и я не вынесу, если он будет страдать из-за своей чрезмерно самоуверенной дочери. — У меня будет три года, верно? — внимательно глянула на отца. — Три года — это ведь много? Я пообщаюсь с ребятами, может, с кем-то подружусь и решу пойти в Полицию, ха-ах. За три года столько всего может произойти! — звонко выпалила я, а мысленно добавила: «например, разрушение Стены…»       Эмили и Дот мрачно переглянулись. Я буквально видела сквозившее меж ними напряжение. Дот, нахмурив смуглый лоб, потянулся за миской с квашенной капустой, а мама, махнув рукой, отвернулась к печке. Кажется, на каком-то эмпатийном уровне они уже приняли решение. Осталось ждать.

***

      С простынями справляться тяжелее всего. Они большие, как паруса, и потяжелев от воды, еле держатся в руках.       Я наклоняюсь к реке и опускаю в воду белую, как первый снег, простынь, которую накануне сама измазала морковью. На берегу много женщин. Они ставили подле себя тяжёлые корзины с бельём и занимались стиркой. Лето. Солнце на ясном синем небе вовсе не печёт и, опустив руки в прохладную водицу, я чувствую себя просто чудесно. — Ну что? — звучит рядом звонкий приятный голос.       Мне не надо поворачивать голову, этот голос я теперь узнаю из сотни: Петра Рал, засучив штанины, спустилась в воду. — Да ничего, — дёрнув плечом, отвечаю я. — Родители как воды в рот набрали. А у тебя?       За эти годы мы сильно сблизились, и много времени проводили вместе. Петра оказалась весёлой и энергичной девчонкой, и из-за этого с ней не было скучно. Не смотря на разницу в возрасте — Рал была чуть старше меня — она ни разу не указывала на то, что я мелкая. Наверное, из-за аниме у меня было своё состоявшееся мнение о ней, но, кажется, с каждым годом оно становилось всё слабее и слабее. Когда мы играли, я бегала, держа её тёплую ладонь, и в такие моменты она была просто моей подругой. И всё.       Я здесь одиннадцать лет.       Когда у меня спрашивают, где я живу, то показываю на наш домик. Когда друзья Пиксиса зовут меня к столу, я радостно подбегаю и терплю то, как энергично меня щипают за щёки. Когда я говорю о матери, я…       Чёрт.       Я каждый день перед сном, думаю о ней — моей маме. Пытаюсь вспомнить её лицо, невозможно красивое, её звучный смех, манеру разговора. Если бы умела рисовать, то нарисовала бы тысячи её портретов, но увы.       Очень сложно держать в голове две жизни, фокусируясь только на одной. Мне страшно однажды ошибиться и сказать что-то, что может напрячь Пиксиса.       Недавно, когда мне было, кажется, десять, мы говорили про фарш. Сестрица принесла откуда-то немного фарша и мы с Эмили делили его на порции. Это — на котлеты, это — на жаркое. Когда осталось немного, я вспомнила, что у нас есть мука и, смеясь, предложила сделать Болоньез. Эмили недоумённо уставилась на меня, а я, просто не понимая, что несу, добавила: «Ну, это же обычное итальянское блюдо, мам! Сделаем пасту и сверху фарш с помидорками…» Заткнулась, когда Эмили, удивлённо вскинув бровь, попыталась померить ладонью мою температуру. Жара, конечно, не было. Потом она, заливисто смеясь, рассказала Доту, как их маленькая Атенаис напридумывала забавных словечек типа: итальянское… История вышла забавная, но больше я не могу так рисоквать. Приходилось следить за каждым словом.       Петра наклонилась и собрала в ладонь немного воды. — Мама закатила такую истерику, что соседи пришли. Орала как резанная. Пыталась запереть меня в комнате. — А, — я улыбнулась, — ты тоже решила не мелочиться и сразу сказала, что хочешь в Разведку? — Да всё равно они узнают! И я не хочу, чтобы такие крики были уже на пороге Легиона. Представляешь лицо, Шадиса, когда моя мама будет орать на меня и утаскивать домой.       Петра откинула с лица прядку рыжих волос и засмеялась. Я, смотря на неё, чуть не упустила простынь, но быстро нагнала её, зайдя в воду по пояс. Увидев, что я промокла, Петра рассмеялась ещё сильнее. — Ты так и себя помоешь! — Ещё одно слово, Рал, и я буду стирать тебя! — я с визгом бросилась на неё, пытаясь утащить за собой, но Петра ловко отпрыгнула в сторону, а я вот, не отличаясь такой грацией, повалилась на брюхо. — Родители ни за что не отпустят нас в Разведку, — грустно изрекла я, сидя уже целиком в воде. — Проще утопиться… — Быстро же ты сдалась! — нахмурилась Петра, скрестив руки на груди. Речной ветер игрался с её карамельного цвета волосами.       Кряхтя, я встала на ноги. Простынь уверенно уплывала куда-то к соседним берегам, пришлось, широко шагая, догонять. — А что предлагаешь? Устроить бунт? — Ну да, — просто кивнула Петра. — Скажи отцу, что не отстанешь от него, пока не благословит.       Я иронично усмехнулась. Дот Пиксис мог благословить в лучшем случае на казнь. Поймала простынь за вёрткий хвост и повернулась к подруге. — А мы вообще уверены… — я хотела начать новую строчку в своей пьесе под торжественным названием «А точно ли мы хотим в Разведку?», как Петра посмотрела на меня таким откровенно злым взором, что я закусила язык. — Ладно. Поняла.       Идти по воде в штанах было сложно, и я с трудом преодолевая сопротивления, выбралась на каменистый берег. Выкрутив простынь — на это ушли все мои силы, я со стоном повалилась на камушки. Небо сегодня было такие синее, что какой-нибудь заурядный писака прозвал бы его «сапфировым». Блаженно прикрыв глаза, я потянулась. — Просто я не такая, как ты, — сказала так тихо, что сама с трудом расслышала. — Я не умею так быстро бегать, да и, честное слово, я не такая отчаянная. — Смешок. Слышу, как Петра садится рядом. — Я боюсь, что не справлюсь.       Она молчит. Смотрит на зелёную воду и, кажется, улыбается. Я убираю руку от лица и вздыхаю, видя, как Петра, усмехаясь, качает головой. — Ну подумать только! Какая ты невыносимая зануда, Пиксис! Что с того, что я быстро бегаю, а? Зато ты умная и много знаешь.       Я медленно кивнула. Для одиннадцатилетки я действительно была весьма не глупа. Ведь… мне на самом деле уже было практически, боже мой, двадцать семь лет!       Что я хотела получить в этом возрасте? В смысле… если бы… эти годы прошли в настоящем мире?.. Влюбиться, построить карьеру? Путешествовать? Писать стихи и плакать? Не помню.       Но сейчас я здесь, в безумном, непонятном мире, в реальность которого сложно поверить, но я тут ем, сплю, слушаю пение птиц и безумно люблю людей, что приняли меня. Разве это не причина… строить новую мечту?       Я ухмыльнулась. — Ладненько, убедила. Буду пытать папу, пока он не согласится благословить дитятко на съедение.

***

      Эмили осмотрела простынку-путешественницу таким взглядом, словно я в ней котят топила и кровавые следы ещё остались, а потом вздохнула и сунула простынь в шкаф. По виду матери я поняла, что простынь она будет перестирывать. Я, конечно, пыталась помогать ей в хозяйстве, но избалованная благами двадцать первого века я никак не могла привыкнуть к местному быту.       Стирали тут на досках возле рек, иногда — в более состоятельных домах — строили свои колодцы. Из-за сухой погоды, пыли на дорогах и мусора вокруг подметать дом приходилось несколько раз в день. Стоило двери на мгновение открыться, как ветер загонял весь сор в дом.       Будто прочитав мои мысли, Эмили взялась за веник. Я уселась на табурет, свесив ноги.       На кухне кто-то громко говорил с отцом, и этот голос — бархатный, звучный, властный — показался мне смутно знакомым. Они закрылись там и, кажется, отец даже не угощал приятеля спиртным. Ну, а ещё они не позвали меня для церемонии «ути святая роза какая славная девочка у тебя вымахала прям нэвэста!». И это удивляла более всего. — Ма?.. — Да, милая? — А с кем это отец беседует?       Мама замерла, удерживая в руке веник, и посмотрела на дверь, чуть нахмурившись. О, не к добру. В последний раз, когда она так хмурилась, сестрица потеряла её обожаемые бусы. — К Доту заглянул старый приятель. Можешь… можешь сходить поздороваться. — А можно? — оживилась я. Жуть, как хотелось узнать таинственного гостя. — Да-да, — кивнула мама. — Заодно спроси, будут ли они клёцки.       Спрыгнув со стула, я наспех одёрнула юбочку, и побежала на кухню.       Свет, проникающий из маленького квадратного оконца, чуть ослепил меня, и пришлось щуриться. Беда быть ребёнком в том, что никогда не знаешь, когда подвернешься угрозе. Дот, заметив, что я пришла и растерялась, тут легко подхватил меня на руки и усадил на стул. — Это моя младшая, — довольно сказал он, словно решился наконец меня продать. — Славная, правда? — Правда, — ответил человек, и судя по голову в покупатели он не набивался.       Я повернула голову, готовя лучшую из своих улыбок, предназначенную для взрослых, и тут же удивлённо ойкнула. Передо мной стоял Эрвин Смит. Такой же, светловолосый, высокий и широкоплечий, как в аниме. Только в жизни он оказался внушительным мужчиной, который пах просто превосходно: какой-то цепкий густой аромат. Я подняла взгляд и, столкнувшись с его небесно голубыми глазами, нервно сглотнула. — Ты чего? — усмехнулся отец.       Я, очнувшись, потупила взор. Эрвин Смит в нашем доме! Эрвин Смит! — Засмущалась, — ухмыльнулся Дот, погладив меня по голове. — Маленькая ещё. А! Представляешь, что учудила недавно? Сказала, что хочет пойти к вам в Разведку.       В этот момент, кажется, моя персона заинтересовала Смита, и он, чуть склонив голову, посмотрел на меня. — В самом деле?       Я не могла выдерживать прицельный взгляд его глаз и, опустив глаза в пол, молилась, чтобы всё это закончилось и взрослые, устав притворяться, снова стали меня тискать и гладить. Но Эрвин не хотел так делать. Он продолжал внимательно смотреть на меня, словно я была на экзамене. — Да, — кивнул Пиксис. — Но я ей не разрешил, мала ещё. — Действительно.       Я вздохнула.       Какой меня сейчас видел Эрвин? Коротышка в сто двадцать сантиметров роста, пухленькая, розовые мягкие щёчки, две прелестные косички. Я абсолютно домашний, и видно, что безумно любимый ребёнок. Куда такому в Разведку?       Но… я так не играю. — Разве три года в кадетском не дают мне право подумать? — тихо спросила я, глядя в пол. — Когда я закончу обучение, то мне будет уже четырнадцать. Неплохой возраст для выбора, не так ли? — усмехнулась, чувствуя, как становлюсь уверенней в словах. — Я могу дать слово, что, если не справлюсь физически или же засомневаюсь, то откажусь от идеи. Вернусь домой, буду самой примерной дочерью из всех.       Было так тихо, что я подумала, что они по-быстрому слиняли, но, подняв голову, я увидела, что Эрвин всё ещё смотрит на меня. На его лице я разглядела что-то, похожее на одобрение. — Дот, — спокойно сказал Эрвин, — не мне решать, но дочка у тебя довольно взросло мыслит. Может, ты дашь ей шанс?       Мы, как заговорщики, уставились на Пиксиса, тот вначале покачал головой, пытаясь отмахнуться, а затем, не выдержав давления, выдохнул: — Если Атенаис пойдёт в Разведку, то головой будешь отвечать за неё.       Эрвин молча кивнул и отвернулся, словно сейчас ничего не было, а вот я, не веря в слова отца, изумлённо хлопала ресницами. — Пап… — Совсем ты старика довела, — Дот потрепал меня по волосам, — упрямая, как ослица. Иди в кадеты, раз так хочется.       Визгнув, я подпрыгнула и бросилась отцу на шею. Уткнувшись носом в его военную куртку, жадно вдыхала аромат пороха и курева. Крепкие руки бережно обняли меня за талию. — Спасибо! Спасибо, папочка!       Ещё раз подпрыгнув, я развернулась на носочках и ломанулась прочь — надо срочно бежать и рассказать всё Петре! Но на пороге замерла и, бросив взгляд на Эрвина, спокойно сказала: — Спасибо, сэр. — Вырастишь… отблагодаришь.